Матушка Россия гибнет, братцы! Гибнет матушка Россия!
Эй, поп, по шее получишь! вяло предупреждал поручик Чакыров. Какого рожна тебе надо?
Ты не знаешь, что такое матушка Россия, молодой человек! Не могу я тебе этого объяснить.
Не знаю, упорствовал Чакыров, но политические разговоры вести запрещаю!
Это не политика, хлюпал носом поп из Налбантларе. Это кровь сочится из моего сердца!
Ну и оставался бы там! злился поручик. Мы тебя за волосы не тянули!
Тысячу раз ругал себя. Эх, если бы можно было вернуться
Погоди немного, не очень уверенно отвечал поручик. Скоро Гитлер пустит в ход новое оружие. Однако нас это не касается, мы собрались, чтобы выпить и закусить!
Тьфу, антихрист!
В то время как препирательства между ними усиливались (потому что каждый твердил свое и каждое утверждение исключало другое с одной стороны, трагедия России, с другой опасность политических разговоров), отец вертелся вокруг матери и говорил, говорил. Алкоголь быстро выветривался из его мощного тела, лишь иногда он давал о себе знать в громко произнесенном слове взрывался, как фейерверк, и угасал.
Я был на пороге открытия, тихо рассказывал отец. Все я обдумал и проверил. Состав почвы благоприятствует, Тунджа рядом, все условия. Я был на пороге открытия
Кто же тебе мешает? спрашивала мама. Это был вопрос, который смущал отца своим безразличием и невозможностью ответить на него.
Эту долину можно превратить в сад! горячо доказывал он. Тут могут произрастать субтропические культуры! Выращивание их увеличит доход людей. И все это хотел сделать я. Я!
Кто тебе мешает? снова равнодушно спрашивала мама.
Одним прыжком отец оказывался между попом и поручиком.
Хватит болтовни! раздавался его отчаянный крик. Подведете вы меня под монастырь! Я хотел прославить эту долину! Я хотел
Опять
фантазии, прерывал его поручик Чакыров. Надоело мне все!
А и вправду, наивно моргал глазками поп. И вправду сначала сделай, а потом уж говори
Уходите все! кричал отец. Не хочу я из-за вас гнить в тюрьме! Уходите сейчас же!
Они шли прочь, толкая друг друга, бормоча ругательства сквозь зубы, клянясь «никогда больше не переступать порога этого дома», мешкая в дверях, на прощанье грустно обшаривали глазами стол с едой и выпивкой, готовые растаять во мраке, и вдруг вспоминали, что позабыли про смотрителя минеральных ванн. Развалясь на стуле, он крепко сжимал рюмку, и ритмичное движение руки от стола ко рту и обратно было единственным признаком жизни в его теле, а над ним раскачивался Савичка амплитуда его, необъяснимая никакими физическими законами, земное притяжение будто вообще перестало действовать, однако самым странным было то, что он не проливал ни капли, когда наполнял рюмку смотрителя вином и снова ритмичное движение от стола к губам, и снова ритмичное раскачивание над головой, они будто составляли какой-то механизм с единой двигательной системой.
Много усилий тратили поп и поручик, чтобы поставить смотрителя на ноги, он выскальзывал у них из рук, как тесто; отец не выдерживал и вмешивался, общая суета мирила их, и, пока Мичка ходила будить рыжего Кольо, они успевали опорожнить еще несколько рюмок.
Подъезжал фаэтон, кони ржали и били копытами, обмякшее тело смотрителя вытаскивали, задевая по дороге о столы, стулья, кресла, на бесчувственном теле оставались синяки; трое, разнежившись после недавней ссоры, долго обнимались у двери, нестройно пели что-то непонятное, выкрикивали приветствия и пожелания.
Много волнений и шума вызвало в одну из таких ночей сообщение Миче, что рыжего Кольо нет в его комнате. Плача в голос и проклиная его, она рассказала, что заглядывала и под кровать, и в кладовые, и даже в конюшню, но его, проклятого, нет как нет. В сетчатой тени вьюнка Мичка кланялась отцу и умоляла его найти разбойника и наказать его, строго наказать, потому что
Рыжий Кольо уже давно вертелся вокруг нее. Они не таились, и, хотя никто не знал, как далеко у них зашло, им частенько намекали, что скоро небось и свадьбу играть рыжий Кольо в ответ на это беззаботно пожимал плечами, а Мичка в стыдливом упоении пламенела ярко-красными пятнами на щеках. Из-за этого «романа» ее иногда отпускали по вечерам; куда она ходила и что делала, этого Мичка никому не рассказывала, но возвращалась она с гулянья возбужденная и оживленная, смотрела на нас с сожалением, а на другой день пускала в оборот очередную серию выдуманных историй.
Не углубляясь особенно в их отношения, скорее развлекаясь их внешней живописной стороной, отец порой особенно когда бывал в подпитии посмеивался над Кольо:
Совсем ты с ума сведешь нашу горничную. Будь наконец мужчиной, смотри, она глазами так и стреляет во все стороны!
По этому же принципу отец с видимой суровостью отчитал и Мичку:
Ты что разнюнилась? Дай ему то, что ему нужно, тогда он не будет на сторону глядеть!
Господь наш что сказал? «Любитесь и размножайтесь»! нараспев дополнил поп и не преминул ущипнуть горничную пониже спины жест этот был вызван в большей мере создавшейся обстановкой, нежели его плотскими желаниями.