При всей конкретности стиля, которому особую эмоциональную выразительность придает ирония в сочетании с лиризмом, при всем интересе к неброскому, будничному обличью жизни Станислав Стратиев тяготеет к символизации изображаемого. Смерть Елены, человека цельного и мужественного, случайность, а не самоубийство, как кажется сценаристу, ее соседу по гостинице, упрекающему себя в равнодушии и черствости. Под влиянием этой смерти, приобретающей в его глазах символический смысл, он пересматривает свою жизнь, наполненную мелкими и крупными компромиссами, и решается сломать устоявшееся, комфортабельное существование.
С. Стратиев не был бы художником-реалистом, если бы изобразил моментальное превращение своего героя. От самопознания до самоосуществления пролегает тяжелый со срывами и падениями путь. Тяжелый, но неизбежный для человека, способного на трудную правду о себе. И куда бы ни манили такого человека
легкие, проторенные тропки, пробудившееся нравственное чувство («яростное гудение диких пчел», как метафорически выразился сам автор) будет возвращать его на истинную дорогу.
Стратиевскому сценаристу близок безымянный рассказчик из повести Милчо Радева «Фотография в рамке» его отличает та же незавершенность характера. Нравственно зыбкие, «промежуточные» герои сейчас, пожалуй, вообще в центре внимания прозаиков, работающих в малой прозе, предпочитающей осмыслять человека не в жестких «итоговых», категориях; а «процессно» в росте, борьбе, становлении. Притаившийся в себе герой Радева на глазах читателя начинает заинтересованно выглядывать, а то и вылезать из эгоистической скорлупки красивого, как он выражается, невмешательства, привлеченный заразительным примером своего коллеги и друга детства Матея Василева. Матей в своем призвании видит смысл и цель жизни, его дело нерасторжимо связано со всем миром его чувств. Он стремится быть справедливым к каждому и в то же время принципиальным.
Повесть показывает Матея Василева и в действии (в поражениях и в победах), и отраженно: другие персонажи осмысляют его жизненную позицию, обсуждают ее, и обсуждения эти нередко переходят в острые дискуссии о нравственной активности и ответственности личности, о гуманности, о путях человеческого самоосуществления. Милчо Радев, пользующийся репутацией тонкого и глубокого аналитика, создал своего рода повесть-диспут, стягивающую воедино и философски осмысляющую главнейшие проблемы современной жизни, затронутые и другими авторами этого сборника.
Матей Василев это «человек для всех». О деятельной нравственности, о необходимости таких людей хорошо сказал Даниил Гранин: «Сегодня доброта современнейшее чувство. Культура доброты это то, чего не хватает, чего не умеют и чему жаждут научиться».
Такие слова могли бы сказать все авторы нашего сборника. Для некоторых их героев человечность это азбука нравственного поведения, для других не всегда близкая, но ясно осознанная цель.
Н. Смирнова
Георгий Величков ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ВИНОГРАД
ВМЕСТО ГРОЗДОБЕР
София, 1978
Перевод Е. ФАЛЬКОВИЧ
Редактор Р. ГРЕЦКАЯ
Медленно иду я по аллее, усыпанной мелким колючим гравием, аллея кажется мне бесконечной, хотя на самом деле она совсем короткая. Я плетусь мучительно медленно, мне действительно хочется, чтобы аллея не кончалась и чтобы столкновение с Главными воротами произошло как можно позже.
Обе створки ворот, до середины обитые оцинкованной жестью, а сверху оплетенные в виде ромбов толстой проволокой, открываются вовнутрь с жалобным прерывистым скрипом и в праздничные дни рано утром пропускают наш фаэтон старательно и любовно вымытый, начищенный до блеска, он гордо пружинит на своих французских рессорах. Рыжий Кольо размахивает кнутом, рядом с ним на козлах сидит мой отец, зажав меж колен двустволку, их плечи сливаются в одну общую линию, которая ломается на ухабах и рытвинах. Сзади, на мягких продавленных сиденьях из вылинявшего мохнатого плюша, покачиваемся мы с мамой, а напротив нас сидит бледный лысый человечек, которого все называют Савичкой.
Как только мы стремительно выкатываем из арки ворот, увенчанных надписью: «Государственный виноградный питомник», и копыта Алчо и Дорчо начинают ритмично стучать
по пыльному шоссе, Савичка затыкает пальцами уши, и любая наша попытка подмигнуть или улыбнуться не находит отклика в его остекленелых от страха глазах, устремленных в какую-то видимую только ему точку между нашими головами. Его страх передается и нам.
Не пугайтесь, господин Савичка, сочувственно говорит мама, уверенная, что он не слышит ее, она скорее жалеет себя, нежели его, плечи ее мелко дрожат, и она изо всех сил пытается унять эту дрожь.
Над тирольской шляпой отца, над тощим коричневатым перышком торчат стволы ружья, опирающегося ложем на козлы, затвор щелкает отчетливо и сухо, а мамины руки инстинктивно поднимаются вверх закрыть уши и опускаются, и в движении этом чувствуется беспомощность, мольба и надежда. Первые горячие лучики солнца отражаются на стволах, их пронзительный блеск слепит меня. С любопытством и тайным ужасом жду вот поднимаются стволы, вот опаляет нас пламя выстрела, оглушает грохот, и в беспредельной тишине, наступившей после этого, я как в тумане вижу страшную картину: обезумевшие кони, опрокинутый фаэтон, поломанные колеса, разорванный плюш картину, которую мама много раз в каком-то трансе, рисовала отцу, умоляя его не ездить на охоту. Среди разрушений только я оставался целым и невредимым, существуя обособленно от всего потому что не мог представить себе, что со мною нечто подобное может случиться.