Так ты думаешь надо?
Конечно!
Так помоги! Тут у тебя такая красавица живет!
Что?!! Любарт не вскочил даже, а взвился. Характер своего братца он знал хорошо. Кориат любил его больше всех, к нему обращался за советом и помощью в критические минуты, а таковых у него, при чудовищной необязательности и поразительном легкомыслии, всегда хватало.
Да ты помнишь ли, загремел Любарт, что отец замыслил с твоей невестой?!
Да ну его! Ты ее-то видел? Папаша хитер чужими руками жар загребать. Сам-то небось первейших красавиц себе хватал, а сына на уродине хочет женить.
Какая ж она уродина? Девка как девка... Да и не нужна человеку красивая жена с женой жить, а не смотреться. А уж отец тебе, если еще и жениться по его заартачишься, все твои выкрутасы припомнит. Башку открутит!
Какие еще выкрутасы? Кориат прячет глаза.
Как в Риге отца опозорил забыл?!
Уж и погулять нельзя...
Как к Медвежьему урочищу дружину вовремя не привел?!
Ох, ну не мог я, сколько раз повторять! Не успевал. За два-то дня как дойдешь?
А кто тебе раньше выйти мешал? Ведь точно срок был обозначен!
Ну не мог! С охоты не смог вернуться. Знаешь, какая охота была! Кориат оживился, никогда я такого не видел, да больше, наверное, и не увижу. И ты не увидишь. Такое стадо!..
Да черт тебя забери со всеми потрохами!! Стадо! Ну ты посмотри на него! Тут война какая, а он стадо! Да ведь если б я, зная твой характер распи...ский,
не добрался бы до того урочища тогда, лежал бы теперь Гедимин в могиле! А Литва вся по клочкам пошла под немцев да поляков! Ты хоть чуть отдаешь себе отчет?!
Ну ладно тебе... Ты-то ведь успел... Чего теперь вспоминать, кулаками размахивать?..
Любарт больше не находит слов, только смотрит: так все это мило и невинно, простодушно, беззаботно... залюбуешься!
Любарт! Я на тебя молиться буду, я служить тебе как удельный буду, я тебе что попросишь, все сделаю, только помоги!
Чем?!! Ты отца, что ли, не знаешь?!
Знаю. Но замолви перед ним словечко, скажи, что я не могу... что на коленях его молю, что... ну что-нибудь скажи! А потом уж я сам... Ну и воеводе своему скажи, а то, говорят, он у тебя с норовом.
Ему-то что противиться с князем родниться? Хотя крутой мужик... А перед отцом... хоть ангелом порхай, хоть бесом рассыпайся. Мне, конечно, нетрудно...
Вот и хорошо! Вот и ладно! А там уж я сам его уговорю. Потом.
Ни за что не уговоришь!
Уговорю!! Я да не уговорю?! Кориат, в восторге от того, что любимый брат не против, бросился искать Машу, а Любарт, обалдев от такого поворота, остался сидеть, раздумывая (в который уже раз!), почему он, да и не только он, прощает Кориату такое, чего другому не простил бы до гроба.
* * *
Дело было почти слажено, и хотя никому ничего не объявляли, весь двор Любарта мгновенно узнал новость и переменился: к Маше стали относиться как к будущей княгине, а к Бобру как к княжескому тестю. Дело оставалось за «малым»: получить согласие Гедимина. А князь Кориат уехал и как ключ на дно.
Только потом, гораздо позже, узнали в Луцке, что отца он, конечно, не уговорил, а поехал с поручением от него к полякам, да там и застрял.
Тогда же не знали что и думать. Маша погрустнела, подурнела лицом, стала бледнеть, а по утрам и зеленеть даже. Скоро выяснилось, что виной тому не только грусть по исчезнувшему жениху. Приступы дурноты случались с ней все чаще.
Змеей среди дворни пополз слушок. Неизвестно, как переживал позор свой нелюдимый воевода, Маша же как будто даже тронулась умом: не желала ни с кем разговаривать, запиралась одна в светелке и часами тянула одну и ту же дикую языческую песню, с подвывом, как раненая волчица.
Кориат прискакал неожиданно, его уже давно перестали ждать. До предполагаемых родов оставался месяц. Увидав, что тут творится, он, надо отдать ему должное, повел себя достойно. Просил прощения у Бобра. Перед Машей встал на колено, обнял, назвал женой, велел всем объявить, что он, князь Кориат Гедиминович, нарекает ее своей невестой и женится немедленно, будущего же ребенка велит считать своим, а если будет сын, то и полноправным наследником.
Маша улыбалась и тихо плакала. Бобер вздыхал, отмалчивался. Любарт радовался хоть что-то благородное наконец сделал братец.
Их повенчали в православной церкви в Луцке. Пышности, правда, большой не было: невеста была уже очень тяжела, да и не очень здорова. После венчания Кориат сразу бросился в Вильну за отцовым благословением, опять, конечно же, ничего не добился и в полном отчаянии кинулся назад, но когда приехал, решать уже ничего было не надо: Маша умерла родами, оставив любимому чудесного, живого, горластого мальчика с изумрудными, как у отца (да и у всех Гедиминовичей), большими глазами.
Горе Кориата было так велико, что даже Бобер, в три дня поседевший после смерти Маши, пожалел его. Однако когда дошло до решения судьбы новорожденного...
Нет, князь, внука тебе не отдам.
Лицо Кориата было похоже на белую маску с серыми пятнами под глазами, а взгляд тусклый, потухший. Но при таких словах и в этих глазах сверкнул огонь, князь гордо выпрямился.