В гнезде их было пятеро, четыре сильных и один слабенький. Сильные выше тянули головки, они первыми встречали подлетающую с кормом мать, оттирали от нее слабого.
Они быстро росли и крепли, им доставалось больше пищи, потому что Черноголовка в спешке всегда совала корм в первый подвернувшийся клювик.
А слабый птенчик хирел с каждым днем. Он шевелился все меньше и слабее, пищал все тише и однажды на глазах у старика уронил голову, затих совсем.
Стоя за елью, старик смотрел, что будет делать мать.
Подлетев к гнезду, Черноголовка сразу заметила, что один из ее птенчиков не поднимает навстречу ей головку, не пищит, не просит есть. Тут в первый раз она забыла сунуть гусеничку детям: сама проглотила ее. Потом быстро схватила мертвого птенца в лапки, полетела с ним в кусты и там бросила.
И сейчас же снова помчалась искать корм для других, для живых своих птенчиков.
забросил краски. Целый вечер он потратил на шитье мешка из тряпки, прилаживал его к палке. И весь следующий день ходил, махал этим сачком по траве и кустам, что-то вынимал из него и складывал в большую картонную коробку.
Утром еще солнце не взошло старик неуклюже подкрался с тряпочным своим сачком к елушкам и накрыл им гнездо вместе с птенцами и их матерью. Так в сачке и понес домой.
Выпущенная в комнате Черноголовка в первую минуту испуганно метнулась в самый темный уголок. Потом вдруг стремительно кинулась оттуда в окошко, стукнулась о стекло и, ошеломленная ударом, упала на подоконник.
Старик, между тем, осторожно выпростал из мешка гнездо с птенцами, положил его на стол. И птенцы, молчавшие в темном и тряском мешке, запищали, полезли из гнезда вот-вот выпадут.
Услыхав их, Черноголовка сразу встрепенулась. Вспорхнула, залетала по комнате: скорей найти корм и заткнуть им голодные рты детей.
Старик глядел на нее и улыбался: он приготовил птице-матери хороший сюрприз.
Черноголовка без труда нашла то, что ей было надо: рядом с гнездом на столе стояла большая картонная коробка, полная зеленых, коричневых, серых гусениц.
Получай, мать, сказал старик. Теперь сыты будут.
Он взял ящик с красками, вышел и плотно притворил за собой дверь.
Не терпелось поделиться с кем-нибудь своей радостью.
И когда подплыла незнакомка, он первый ее приветствовал и сказал:
А я, знаете, взял себе на воспитание птенцов.
Незнакомка остановила лодку.
Каких?
Славки-черноголовки.
О, это нежная птичка. Большой уход нужен. Есть ли у вас все необходимое? Муравьиные куколки, деревянный пинцетик? Я сегодня же все привезу вам сюда, можно?
Старик видел, что ей хочется сделать ему приятное, и подумал: «Отзывчивая все-таки».
Благодарю, сказал он. У меня птенчиков их мать кормит. Никаких пинцетов не надо.
Мать? Как же это вы начала незнакомка, но, спохватившись, что вопрос может показаться назойливым, перебила сама себя: Впрочем, муравьиные-то куколки все равно нужны. Не добывать же их вам самому. Я привезу.
Ну, спасибо. Привезите. Пока корм у меня есть.
Сейчас привезу. У нас много.
Тепло на этот раз простился с незнакомкой художник. После полудня сложил свой ящик и, торопливо шагая, направился к дому.
В гнезде был один только птенчик. Черноголовка сидела на краю гнезда с гусеничкой в клюве, но птенчик не тянулся к ней, не разевал желтого рта, не пищал. Из клюва у него торчал кончик недоеденной гусеницы. Птенчик спал.
И черноголовка-мать, сидя около него, вдруг проглотила принесенную ему гусеницу. Как тогда, в елушках, когда затих первый птенчик.
Старик взошел на крыльцо и открыл дверь.
Мимо него, весело цвирикнув, пролетела из избы Черноголовка, скрылась за деревьями. Старик поспешно вошел в дом.
Там он увидел пустое гнездо и всех четверых птенчиков на полу. У каждого из них торчал из клюва кончик недоеденной гусеницы.
Старик схватился за сердце.
Войдите, сказал он тихо.
С коробкой в руках вошла незнакомка.
Старик молча показал ей на птенцов. Она подошла, собрала их всех маленьких, мертвых, с выпяченными голыми животиками к себе на ладонь. Подержала и задумчиво положила в гнездо.
Все понятно, сказала она, помолчав. Черноголовка перекормила птенцов. Они были так сыты, что и не шевелились. А какой же это птенчик, если он не тянется навстречу матери, не пищит, не просит есть? Птичка и приняла их за мертвых.
Старик растерянно слушал.
С этими чудаками строго надо. По расписанию. Незнакомка сдвинула черные брови. Но вдруг не выдержала, вся осветилась доброй улыбкой. Как с грудными.
«Она знает, думал художник. Она вошла в их жизнь, понимает их. Это не то, что писать их красками».
Он чувствовал себя побежденным и даже в чем-то виноватым перед ней. А она продолжала:
Я с ними много возилась, умею с ними. А знаете почему? спросила с какой-то детской резвостью, вскинув голову и устремив
на художника сияющий взгляд. Потому что вы научили меня любить их. С детства знаю ваши картины. Такой у вас всегда лес замечательный: таинственный, одухотворенный. И птицы, и звери, и чертенятки разные. Я еще маленькой оторваться не могла. А потом мечтаю: «Вырасту большая, буду в лесу жить, буду всем им, смешным, мать». Вот и пошла на биофак. И неожиданно робко попросила: Покажите мне, что вы там на озере писали?