Даже влюбленный затруднился бы сразу ответить, красива ли она. В ней не было ничего бросающегося в глаза. Но опытным глазом художника старик с первой же встречи понял в ней безошибочную соразмерность всех частей тела и черт лица, как раз то, что делает человека спокойно прекрасным в полной гармонии со всем окружающим его в природе.
Недаром эта ладная фигурка вне плана и заданий сама собой вошла во многие последние его этюды.
Вне плана и заданий и даже вопреки им, потому что художник писал этюды для задуманной им большой картины: «Без человека».
Картина первозданной природы: томный полдень склоняющегося к осени лета, величавый покой матери-земли, покой воды, покой плодоносящих деревьев и высоких, сильных трав. Полуденное перемирие в извечной войне животных: птицы со сложенными крыльями, сонно греющийся на солнцепеке чуткий речной зверь выдра.
Ни нервов, ни суеты сумасшедшей лихорадки машины времени, пущенной человеком на предельные скорости.
Лодка подплывала. Незнакомка, бесшумно погружая весло в воду, упругими толчками двигала вперед легкое суденышко.
Почти поравнявшись с художником, встретила его внимательный взгляд, молча и серьезно улыбнулась и негромко сказала:
Здравствуйте.
Здравствуйте, произнес и старик, забыв кивнуть головой в знак приветствия. Зачем это вы каждый день объезжаете кусты?
Точно кистью мазнул: лицо незнакомки мгновенно вспыхнуло. («Почти один цвет с кушаком», отметил про себя художник.)
Упершись веслом в близкое дно, незнакомка резко остановила плавный бег лодки.
Мы расставили на озере искусственные дупла. Я проверяю, как в них несутся нырковые утки.
Старик удивленно распустил бесчисленные складочки вокруг глаз.
Дикие утки?
Да: крохаля, гоголя, хохлатые чернети. Две кладки мы берем, третью оставляем.
Значит, диких птиц заставляете нестись для себя, как этих кур?
Как домашних. Делаем опыт. Пока удачно.
Она улыбнулась, как показалось художнику, неприятно-самонадеянно, почти хищно.
Он пожал плечами.
Странное занятие!
Она уже насмелилась было что-то в свою очередь спросить, но вдруг осеклась. Старик не желал скрывать своего презрения.
Сказала только:
Доброй работы! и опять вся вспыхнула.
И, только отъехав уже довольно далеко, прокричала рывками:
Очень! Люблю! Ваши! Картины! и поспешно заработала веслом.
Много ты в них понимаешь! сердито проворчал старик. Ленинградская, видно. Откуда меня знает?
Он отложил кисти. Сидел прямой и строгий, устремив невидящий взгляд поверх воды.
Доярка! Луну и ту
выдоить хотели бы. И жалости никакой.
Легкая стайка пестрых куличков-камнешарок промелькнула над водой и рассыпалась по берегу. Глаза художника осветились радостью: он знал этих птиц и любил.
Кулички разбежались, и каждый, покланявшись всем тельцем на тоненьких ножках, стал суетливо осматривать каждую щепочку, каждый камешек на песке. Шарили носом, что-то выхватывали оттуда и быстро, незаметно проглатывали.
Один подбежал совсем близко, старик не двигался, чтобы не спугнуть робких птичек. Куличок сунул голову под слегка приподнятый серый пласт высохшей тины. Протиснулся под него весь. Видимо, старался приподнять край.
Но пласт был велик и тяжел для него.
Куличок вынырнул наружу, отряхнулся и несколько раз тоненько свистнул.
Сейчас же со всех сторон к нему подбежали, мелко семеня ножками, товарищи; дальние подлетели.
Куличок опять нырнул под пласт и все его товарищи за ним.
Поддавшись их дружному напору, пласт поднялся. Край его обломился, и кусок зеленой сысподу тины опрокинулся на песок.
Кулички сейчас же осыпали его и быстро-быстро заработали носами: тыкались ими в сырую, мягкую подушку тины, собирая обильную поживу.
Широко улыбнулся старик.
Ах вы молодцы! Ах вы смешные человечки!
Когда камнешарки улетели, он с жаром принялся за работу.
Сел, закрыл глаза.
Но чего-то не хватало.
Котофей где же? Ах, да!..
Вспомнил, что днем сам просил унести кота.
Тишина была неприятна: маленькая песня Черноголовки не наполняла ее уютом.
Попробовал думать о другом, нет, мысли возвращались к погибшей птичке. От нее вели к думам о себе.
Странно все-таки. Ведь лет поди с четырнадцати не слыхал Черноголовки, а сразу узнал ее песню. Впадаю в детство: близкое забывается, давнее свежеет в памяти.
Одна за другой вставали картины прожитого.
Глухой провинциальный городок, кудрявые яблочные сады за деревянными заборами. А кругом темной стеной таинственный лес. Старики говорили: «семь верст до небес и все лесом». А вширь он «до края света».
Лес, населенный страшными зверями, легкокрылыми птицами.
Зеленое царство Бабы-яги, леших, водяных, кикимор, шишиг всякой нечисти. Страшный, но непреодолимо манящий.
Гимназистиком в серой блузе, в штанах из чертовой кожи, опоясанный ремнем с прямоугольной желтой пряжкой, увлекся собиранием птичьих яиц. Сколько даром загубил прекрасных жизней!
Жадные детские глаза пленились маленькими живописными чудами яичками певчих птиц. Хрупкие живые самоцветы, совершенные по форме, теплейших цветов и оттенков.
Старался сохранить для себя эту красоту: «остановись, мгновенье, ты прекрасно!»