Вздохнув, я побрел дальше и увидел передвижную тележку-холодильник с мороженым. Подошел, окинул взглядом ценники не по карману мне такая роскошь, ведь надо еще оставить на кино и перекус. Но соблазн оказался сильнее. Самым дорогим было эскимо на палочке в шоколаде за двадцать восемь копеек. Я же выбрал «Ленинградское» за двадцать две копейки.
Усевшись на скамейку, принялся за лакомство. Солнце, пробиваясь сквозь листву, било прямо в глаза, заставляя щуриться. Вокруг разливалась симфония городского парка: цокот женских каблуков по асфальту, заливистый детский смех, басовитые мужские голоса и редкий собачий лай. Где-то вдалеке играло радио доносились звуки популярной песни «Надежда» в исполнении Анны Герман. В глазах плясали ярко-желтые солнечные зайчики. Я прикрыл веки и представил свою дочку Аленку словно она рядом, словно всё, что случилось потом, лишь дурной сон, не более.
Вот она сидит на скамейке, улыбается, болтает ножками. Её пухлые щёчки при улыбке делают её похожей на забавного хомячка. Сидит нарядная, с бантами на голове, в платьице с пышным подъюбником, какие Лара ей часто покупала. Я щекочу её подмышками, а она хохочет до упаду, даже прихрюкивает от смеха. Удивительная она была один взгляд на неё поднимал настроение. От мороженого Аленка сейчас точно не отказалась бы та еще сладкоежка.
А что, если открою глаза, а она рядом? Я ведь каким-то образом оказался в прошлом, почему бы и этому не случиться? Тогда куплю ей самое вкусное мороженое и поеду с ней встречать Ларису с работы, как делал когда-то.
Папа, посмотри, как я умею! раздался звонкий девичий голос, и я открыл глаза.
Но это была не моя дочка Какая-то девочка на велосипеде окликнула своего высокого отца в кепке, чтобы показать, как ловко и быстро катается.
Молодец, Катюшка! улыбнулся ей отец. Придем домой, похвастаемся маме, какой мы тебе велик красивый раздобыли.
Да, ей понравится! девчушка светилась от счастья, старательно крутя педали.
А мое мороженое уже подтаяло, но я, не планируя его доедать, выбросил в урну. Понурив голову, зашагал к военкомату. Им оказалось серое здание с красной звездой и гербом СССР над входом. На проходной висел устав
внутренней службы, распорядок дня и выцветшие плакаты вроде «Служба в армии почетная обязанность советского гражданина» и «Воин Советской Армии защитник завоеваний Октября». Рядом красовался свежий плакат, посвященный 40-летию Курской битвы.
Дежурный с усталым видом проверял повестки и командовал из узкого окошка.
Фамилия? Паспорт давай, чего встал? Тебе на второй этаж в восемнадцатый кабинет регистратура! Следующий.
Вскоре дошла очередь и до меня. Я подал документы и объяснил, что мне нужно пройти комиссию перед поступлением в военное училище. Он также отправил меня в регистратуру. В коридорах стоял характерный запах хлорки и табака. Молодые парни переминались с ноги на ногу в ожидании своей участи. Кто-то выглядел бодрым, кто-то заметно нервничал. И что примечательно почти у всех были одинаковые картонные папки с документами, точь-в-точь как у меня.
В регистратуре меня встретила женщина в накрахмаленном белом халате. На её голове красовался седой начёс, напоминающий причёску Пугачёвой с недавних концертов в «Лужниках».
Семёнов? она бросила холодный взгляд на мои документы. Карточку и анкету заполняй! сунула мне листы и шариковую ручку с потёртым корпусом.
Пристроившись на краешке стула, я быстро заполнил бумаги и вернул ей.
И чего мы стоим? Чего стоим? она нервно захлопала накрашенными ресницами. Марш в двадцать пятый кабинет к терапевту! А потом по списку! отчеканила регистраторша тоном, не терпящим возражений.
Медлить я не стал хотелось поскорее разделаться с этой бюрократической волокитой. Терапевтом оказался пожилой мужчина с усталым лицом и въевшимся запахом табака. Весь его арсенал ртутный тонометр, потёртый стетоскоп говорил о десятилетиях практики. На стене висел плакат «Здоровье наше богатство».
Жалобы есть? Нет? Дыши. Не дыши. Дыши, командовал он, прикладывая холодную мембрану к моей груди. Чем болел? Операции какие были? Раздевайся до пояса. Быстрее, не в театре!
Всё прошло стремительнее, чем я ожидал. В таком же темпе я перемещался между кабинетами. Хирург мужчина с квадратными плечами и руками, похожими на клешни, осмотрел меня на наличие шрамов и проверил на плоскостопие. Заставил присесть десять раз и безапелляционно объявил.
Годен.
Хотя служба мне светила только после училища. Или он имел в виду годность к поступлению? Ладно, чёрт с ним
Невропатолог сухонький старичок с профессорской бородкой методично стучал по моим коленям молоточком с потрескавшейся резиновой насадкой. На его столе лежала свежая «Медицинская газета» с заголовком о борьбе с алкоголизмом.
Руки вытяни. Пальцем до носа достань. Глаза закрой и на одной ноге постой. Жалобы на головные боли имеются? Нет? Тогда следующий!
Схватив анкету с печатями, я помчался к окулисту. Там меня встретила дородная женщина в очках с линзами толщиной в палец. Она заставила читать таблицу с буквами, висевшую на стене ещё со времён Брежнева, спрашивала, вижу ли нижнюю строчку. Потом вставила в громоздкую оправу линзу и снова допытывалась. Проверила, различаю ли цвета по выцветшей таблице Рабкина. В общем, ничего нового всё почти так же, как в прежнем мире, где я проходил подобные комиссии дважды: перед поступлением и перед самой службой.