Глава 10. Проходит болото пехота.
Впрочем, хлюпать по ледяной жиже довелось им недолго. Дед вдруг застыл на месте. Потыкал дрыном перед собой, и по сторонам. И неожиданно - второй раз за последнее время - разразился длинной матерной тирадой. И в голосе его не было слышно ни злости, ни азарта - лишь усталость и отчаяние.
Виктор Борисович от такого афронта аж подскочил, чавкнув и без того мокрыми насквозь берцами в чёрной болотной воде. «Дед, ты чего? Что случилось?» - «Хреново дело, Витёк. Растаяло болото. Внизу лёд был, держал. А теперь растаял. Не пройти нам!» - «Ааа ... а что делать теперь?» - «Вертай взад. Выходим откуда пришли, а там будем думать».
Виктор Борисович дисциплинированно развернулся через левое плечо на 180 градусов и пошлёпал по своим же, не успевшим ещё затянуться следам «откуда пришли». Дед, судя по доносившимся из-за спины звукам, зашвырнул дрын куда-то в сторону и матерясь сквозь зубы последовал за внучком. «Вот и укрылись на болоте» - вертелась в голове Виктора Борисовича одна и та же банальная и совершенно бесполезная мысль.
Выбравшись «откуда пришли», не сговариваясь упали на только-только начавшую оттаивать землю. Немного отдышавшись, Виктор Борисович, не сдержавшись от напора эмоций от всей этой дурацкой беготни по 1942 году, возопил: «Дед, это что же, мы так всю войну и будем бегать?» Дед с ответом не торопился. Повертелся с боку на бок. Пожевал пошлогоднюю травинку. И раздумчиво и даже флегматично ответил: «Будем, Витёк. Будем бегать. Потому полежим сейчас и побежим. Вправо побежим и влево побежим. Нам-от штойко надо сейчас? Нам-от надо тебя до
наших доставить. Потому бегать будем. Отдыхай пять минут, и пойдём».
Сказать что Виктор Борисович был зол - это было бы неправильно. Виктор Борисович был супер-зол. Экстра-зол. У него болело всё. Нет, не так - у него болело ВСЁ. Болели дико натёртые в промокших насквозь берцах ноги. Болела напрочь отбитая драгоценным и судьбоносным рюкзаком спина. Болела расцарапанная до кровавых брызг ветками физиономия. И болела - возможно, от переизбытка кислорода середины пасторального XX века - голова, в которую нет-нет, да и закрадывалась крамольная мысль: «А может, в застенках гестапо не так уж и плохо? Может лучше того ... как мальчик Коля из Уренгоя? Я ведь пиво люблю ... если добровольно сдамся, баварское хлебать буду вдоволь ...»
Надо заметить, что в молодости своей, пришедшейся на смутные времена начала 90-х, Виктор Борисович не то чтобы был активным националистом, нисколько ... но тем не менее - сочувствовал в глубине души всяким РНЕ, и даже два раза намалевал «звезду Богородицы» на стене собственного дома - благо в те времена можно было свободно и безнаказанно рисовать что угодно где угодно ... вот и сейчас в отупевший от всей этой бессмысленной беготни мозг разомлевшего на апрельском солнышке Виктора Борисовича заплывали совершенно нелепые мыслишки и картинки ... «а если фрицам сдаться ... расскажу как и что ... назначат Москвой руководить ... потом Британию разбомбим ... потом Америку ... потом ....»
От этих позорных пораженческих идей задремавшего было Виктора Борисовича весомо, грубо и зримо отвлекли сразу два момента. Первый - ворвавшийся в ставший за последние часы очень чутким слух тот самый лай чёрных адских бестий - ещё очень далёкий, но уже порождающий во снах кошмары. И второй - намного более материальный толчок в бок.
Разлепив глаза, Виктор Борисович увидел склонившееся над ним озабоченное лицо деда. «Наташа, вставай, мы всё уронили» - пролепетал не до конца прочухавшийся Виктор Борисович. «Штой-ко? Какая ещё Наташа? Баба твоя штоль?» - «Забей, дед» - простонал Виктор Борисович, облокотясь на локоть и мотая головой, пытаясь выгнать из головы остатки сна. - «Что опять? Бежать надо?»
- «Надо, Витя. Фриц опять лес чешет. Пойдём вдоль болота. Может оторвёмся».
- «Дед, а давай я тебе всё отдам, и ты товарищу Сталину передашь. А я полежу пока» - сил не было от слова совсем. Не хотелось уже ничего. Ни подвигов, ни побед, ни парижанок. Лежать бы здесь и лежать. Слушать пение птичек. В конце концов - война-то эта давно закончилась. За четверть века до его рождения. Это дедова война. Пусть дед и воюет. А он здесь полежит. Немцы - нация цивилизованная. Вот в: «Кризисе жанра» он в 90-е с немцами бухал - и нормально всё было, никто его на абажуры не шкурил. И друг Колян сколько раз в Германию ездил на промышленные выставки, и в Кёльне был, и в Гейдельберге - и тоже на мыло не пустили его.
И спать, и спать ... и видеть сны
Сны смотреть не получилось. Некий подъёмный кран оторвал Виктора Борисовича от ласковых объятий земли родной и воздвиг его в вертикальное состояние. И после этого жёсткая стальная длань начала беспощадно хлестать Виктора Борисовича по пухлым румяным щёчкам так, что бесталанная головушка Виктора Борисовича заметалась взад и назад как пульсар в Туманности Андромеды.
«Витя, просыпайся ... просыпайся, Витя!» - да какой уж тут сон! Виктор Борисович, замычав, рванулся из железных дедовых объятий. Дед, вопреки ожиданиям, свои объятия тут же разъял - и Виктор Борисович, потеряв равновесие, рухнул на задницу. «Идут, гады ... слышишь? Уходить надо, Витёк. Уходить надо. Иди за мной. Или убью. Понял?»