Словом, как говорится в старой детской побасенке:
Жила-была бабка, и что же, друзья?
Было вдоволь у бабки еды и питья.
И бабка та ела, еду запивала,
А все-таки старая бабка ворчала.
Хотел бы я знать, возможно ли, что поведение кокстаунских рабочих имело нечто общее с проступком малолетних Грэдграйндов? Кто в наше время, будучи в здравом уме и достаточно сведущим по части цифр, не понимает, что десятилетиями одну из важнейших сторон в жизни тружеников Кокстауна заведомо сводили на нет? Что они наделены воображением, которое требует свободного выхода вместо судорожных потуг? Что прямо пропорционально их томительно долгой и однообразной работе в них возрастает не только потребность физического отдыха, но и жажда заслуженного досуга, дабы они могли с полным правом рассеяться, повеселиться - пусть это будет всего лишь незатейливая пляска под зажигательную музыку или другая, столь же невинная забава, в которую даже мистер Чадомор не имел бы права совать свой нос; и что эту жажду надо безотлагательно утолить, иначе она неизбежно будет обращаться во зло - до тех пор пока законы бытия не потеряют силу?
- Джуп живет на Подс-Энд, а я точно не помню, где эта улица, - сказал мистер Грэдграйнд. - Может быть, вы знаете, Баундерби?
Мистер Баундерби знал только, что это где-то в торговой части города, и больше ничего. Они остановились, озираясь по сторонам.
В ту же минуту из-за угла выбежала девочка - она бежала со всех ног, и лицо у нее было испуганное; мистер Грэдграйнд тотчас узнал ее.
- Что такое? - сказал он. - Стой! Стой! Куда ты мчишься?
Ученица номер двадцать, едва переводя дух, остановилась и присела.
- Что это ты носишься по улицам? - сказал мистер Грэдграйнд. - Разве так можно?
- За мной... за мной гнались, сэр, - задыхаясь, отвечала девочка, - Я и убежала.
- Гнались за тобой? - переспросил мистер Грэдграйнд. - Кому придет в голову гнаться за тобой?
Ответ на свой вопрос мистер Грэдграйнд получил самым внезапным и неожиданным образом, - ибо раньше чем Сесси успела открыть рот, из-за угла галопом вынесся белобрысый мальчишка и, не ожидая встретить препятствие, со всего размаха ударился о жилет мистера Грэдграйнда и отлетел на мостовую.
- Что такое, Битцер? - сказал мистер Грэдграйнд. - Что ты делаешь? Как ты смеешь так наскакивать на... на людей!
Битцер, подобрав шапку, упавшую с головы от толчка, попятился, стукнул себя костяшками пальцев по лбу и смиренно сказал, что "он нечаянно".
- Это он гнался за тобой, Джуп? - спросил мистер Грэдграйнд.
- Да, сэр, - с запинкой отвечала девочка.
- Неправда, сэр, неправда! - закричал Битцер. - Она первая побежала. Всем известно, что циркачи всегда болтают зря. Ты сама отлично это знаешь, - повернулся он к Сесси, - все говорят, что циркачи болтают зря. Весь город это знает так же твердо, как таблицу умножения, которой, кстати сказать, сэр, циркачи не знают. - Этим Битцер хотел угодить мистеру Баундерби.
- Он напугал меня, - сказала девочка. - Такие страшные рожи корчил!
- Ах вот ты как? - крикнул Битцер. - Ну, конечно, и ты такая же! Циркачка! Да я, сэр, и не глядел на нее. Я только спросил, сумеет ли она завтра определить, что есть лошадь, - не то я могу объяснить ей еще раз. Тут она убежала, и я побежал за ней, сэр, чтобы она сумела ответить, когда ее спросят. Ты оттого и наговариваешь на меня, что ты циркачка!
- Я вижу, что дети отлично знают, кто она, - заметил мистер Баундерби. - Еще неделя, и вся школа уже подглядывала бы в щелку.
- Вы совершенно правы, - отвечал мистер Грэдграйнд. - Битцер, кругом марш и отправляйся домой. Джуп, подожди минутку. А ты, Битцер, ежели я еще раз узнаю, что ты как сумасшедший носишься по улицам, ты услышишь обо мне от своего учителя. Понимаешь, что я хочу сказать? Ну, ступай.
Мальчик, все время усиленно моргавший, еще раз стукнул себя костяшками по лбу, глянул на Сесси, повернулся и ушел.
- А теперь, Джуп, - сказал мистер Грэдграйнд, - проводи меня и этого джентльмена к твоему отцу. Мы к нему шли. Что это у тебя в бутылке?
- Джин, конечно. - сказал мистер Баундерби.
- Что вы, сэр! Это девять масел.
- Как ты сказала? - вскричал мистер Баундерби.
- Девять масел, сэр. Я этим растираю отца.
- Какого дьявола, - захохотал мистер Баундерби, - ты растираешь отца девятью маслами?
- У нас все так делают, сэр, когда повредят себе что-нибудь на арене, - отвечала девочка, оглядываясь через плечо, чтобы удостовериться, что ее преследователь ушел. - Иногда они очень больно расшибаются.
- Так им и надо, - сказал мистер Баундерби, - пусть не бездельничают.
Сесси со страхом и недоумением подняла на него глаза.
- Черт возьми! - продолжал мистер Баундерби. - Я был моложе тебя лет на пять, когда уже познакомился с такими ушибами, что ни десять масел, ни двадцать, ни сорок не помогли бы. И ушибался я не оттого, что паясничал, а оттого, что мною швырялись. Мне не довелось плясать на канате, я плясал на голой земле, а канатом меня подстегивали.
Мистер Грэдграйнд, хоть и не отличался мягкосердечием, однако далеко не был столь черствым человеком, как мистер Баундерби. Он, в сущности, по натуре был не злой; и быть может, оказался бы даже добряком, если бы много лет тому назад допустил какую-нибудь ошибку, подытоживая черты своего характера. Когда Сесси привела их в узкий переулок, он сказал ей тоном, который в его устах был верхом дружелюбия: