Беру сумку.
Простите, что только в выходной смогла. На неделе было много дел и мне нужно было приготовиться к этому разговору.
Это и ложь, и не ложь. Не сказать, что в моей нынешней жизни много дел. Но что мне нужно было время на подготовку правда. Мне было нужно как минимум десять лет.
Мы сидим в уединенной переговорной на двадцать пятом этаже, дверь закрыта, мы с Томом Галлагером одни. С высоты открывается завидная панорама мидтауна и Гудзона; осенний свет дробится в окнах и водах внизу. Есть стол: круглый, приземистый, коричневого стекла, он становится невыразительным алтарем для цифрового диктофона.
Надеюсь, вы понимаете, учтиво поясняет Том, запись нужна для верности; я ни в коем случае не хотел бы неточно вас процитировать.
То есть вы сейчас можете дословно цитировать любые мои слова? спрашиваю я.
Я нервничаю сильнее, чем ожидала, и этот детский вопрос выдает мою неискушенность в журналистских делах. Я втихомолку ругаю себя за то, что задала его.
Пожалуйста, не тревожьтесь, он выставляет ладонь, успокаивая меня. Этих решений я сейчас принимать не буду. Пока что давайте просто поговорим. Я хочу убедиться, что вы всем довольны.
Довольны. Давненько никто не думал о моем довольстве.
Но цитирование. Не хотелось бы сказать что-нибудь такое, что вы вырвете из контекста. Я смотрю на диктофон, словно это бомба с часовым механизмом, красные цифры показывают обратный отсчет. Или что-нибудь такое, о чем потом пожалею.
Не вырву. Обещаю, что не вырву. В такой истории без контекста никуда. Теперь его руки сложены полумолитвенно, взгляд голубых глаз серьезен. Интересно, это благодаря тому, как у Галлагеров воспитывают детей, он так хорошо, так убедительно умеет показать искренность?
Послушайте, продолжает он, слегка подавшись вперед. На этом этапе я просто собираю информацию. Контекст собираю, если угодно. Пройдут недели, а может, и месяцы, прежде чем я начну писать об этом следующую статью. Так что когда дойдет до дела, если я захочу дословно вас процитировать, то непременно с вами свяжусь и удостоверюсь, что сказанное вами вас устраивает. А времени на то, чтобы все это обдумать, у вас сейчас сколько угодно.
Я киваю:
Обещаете?
А как же, честное скаутское! Он поднимает ладонь и ухмыляется; белые зубы сверкают в дурашливой, ироничной улыбке.
Ты родился в девяностые, хочу сказать я. В твоем детстве бойскауты вообще существовали?
Но это сочетание знакомого лица, очков в роговой оправе, изображение им добропорядочного белого соседского мальчика действует.
Ладно, снова киваю я. Смотрите у меня.
Нацеливаю на него палец, как пистолет. Мой черед ухмыляться.
Том продолжает:
В Таймс не принято перепроверять цитаты, но это
такая важная и деликатная тема для вас, возможно, и для других. Ваша собственная история важнее всего. Я хочу быть уверен, что ваша точка зрения передана корректно.
Последние слова уже, наверное, лишние. В Таймс не принято, но На ум приходят продавцы с обычными их ухищрениями, цель которых тебя завлечь. Обычно я такого для наших клиентов не делаю, но лично вам будет подарок от фирмы Мой цинизм возвращается как раз вовремя, приводит меня в чувство.
Все мы пытаемся что-то друг другу продать, правда?
Только на сей раз я не знаю, подлежит ли обсуждению цена.
Том включает запись, и на машинке загорается красный огонек.
Мы откидываемся на своих диванах. Рядом со мной стоит чашка Нью-Йорк таймс, полная кофе; на ней красуется знаменитый девиз газеты. Все новости, пригодные к печати.
Том отпивает воды.
Расскажите немного о том, как вы вообще занялись кино. До того, как стали работать с Хьюго Нортом.
Тут я даже не знаю, с чего начать. С того, как я впервые посмотрела фильм? (Питера Пэна, когда его снова выпустили на экраны в 1982 году, потом Возвращение джедая по выходе в прокат.) Или с тех воскресных вечеров, когда я каждый год без пропуска смотрела Оскара? При том что родители с бабушкой каждый раз возмущались, что я не в кровати, и приходилось убавлять громкость и подползать к экрану, чтобы слышать, что говорят награждающие, а родные засыпали им это было неинтересно.
Меня это не волновало. На одну ночь в году это был мой техниколоровый сон, мерцавший за черно-белым порогом моего унылого дома. Роскошь и фантазия. Кинозвезды, легенды киноиндустрии источали слезы и признательность, поднимаясь за своими золотыми статуэтками. Они сияли с другого края континента невозможные создания в невозможном царстве.
Я не думала, что когда-нибудь смогу стать частью этого мира. Но каким-то образом я сумела в него попасть.
Глава 3
Вот это вот сейчас и происходит. Я, разумеется, не сообщаю Тому Галлагеру каждой мелкой подробности из той моей жизни. Во мне постоянно идет торг: сколько выкладывать? Сколько я хочу вспомнить? Но, рассказывая, я поневоле переношусь в то время, когда была помоложе, погружения в прошлое мне не избежать.
Начать мне нужно с той меня, которая была от всего этого в стороне. Иначе толком не понять остального.
В Колумбийском университете я занималась англо-американской литературой. Я типичный средний ребенок, обделенный вниманием и предоставленный сам себе. Спасением для меня всегда были истории. На экране ли, в книгах все равно. Через кафедру англо-американской литературы я обнаружила киноведческие курсы и зачастила на все, которые могла посещать.