Длинный протяжный крик мне был ответом. Одновременно с ним спина Тамары буквально взлетела в последнем изгибе. И сразу после этого рухнула обратно. Руки и ноги её, бывшие до этого каменными столбиками, в секунду обратились в ватные. Струна лопнула!
Она долго приходила в себя. Я с некоторым напряжением смотрел на неё. Ждал. Ей понадобилось время, чтобы успокоить дыхание. Потом она улыбнулась. Открыла глаза. Увидела моё лицо, на котором явно читался вопрос: хорошо ли было моей царице? Тут она неожиданно сладко потянулась, а потом засмеялась. И это был смех не девушки. Это был уже смех женщины. Тот самый грудной, низкий смех, который сводит мужчин с ума.
Вместо ответа, Тамара, чуть приподняв голову, поцеловала меня. Потом опять откинулась. Сладко выдохнула.
Это лучшее, что я испытывала в жизни! опять засмеялась. Мы будем
делать это много раз! Да?
Да!
Тут она меня удивила. Будто что-то вспомнив, похлопала меня по спине, заставляя с неё слезть. Я подчинился. Она вскочила. Подбежала к столу. Зажгла свечку.
Ты чего? я не понимал, что происходит.
Она подбежала со свечой к кровати. Опять шлёпнула меня, заставив отодвинуться. Наклонила свечу к простыне. Наконец, я понял! Ей нужно было это подтверждение. И ей нужно было, чтобы и я убедился в том, что именно я её первый мужчина.
Вот! с детской непосредственностью указала мне.
Я кивнул.
Вставай! тут же приказала.
Я встал. Она сорвала простынь. Сложила её. Сбегала к комоду. Достала новую. Стала застилать. Я не мог оторвать от неё глаз. Все-таки, впервые видел её обнаженной. До того лишь мельком. И уже посылал благодарности Господу за то, что он меня одарил такой красоткой!
Нравлюсь? Тамара чувствовала мой взгляд.
Как раз наклонилась, разглаживая простынь. Сдержаться я уже не мог. Подошёл, обнял.
Уууууу! оценила Тамара. Готов опять? Так быстро?
С тобой я, как Всегда готов! А ты?
Сейчас узнаешь!
А я с того памятного дня, когда она меня лупасила в черкесском ауле, знал!
Светало. Просто лежали. Улыбались. Я нежно хлопнул её по попке.
Доволен? хохотнула Тамара. Всыпал, наконец?
Да!
Тамара ничего не ответила. Уже спала.
Я еще полежал некоторое время, любуясь моей грузинкой. Потом тихо встал. Оделся. Вышел из дома.
Во дворе сидел Бахадур. Видимо, он так и не ложился. Я присел рядом. Он посмотрел на меня с улыбкой.
«Хорошо?» безмолвно спросил.
«Хорошо!» так же безмолвно ответил я.
«Хорошо!» кивнул алжирец.
Потом указал мне на гору на противоположном берегу. Я посмотрел. Было на что!
Посредине крутого, лишенного растительности склона Мтацминды, Святой Горы, белела скромная башенка церкви Святого Давида. К ней вела тропа, извивавшаяся подобно длинной ленте гимнастки. И она, эта тропа, не серела мертвым камнем. Напротив, она все время была в движении в белом непрерывном потоке тифлисских женщин и девушек, укутавшихся в покрывала.
Четверг!
Словно бросая вызов силам природы, этот живой ручей стремился вверх. Ударялся в подножие церкви и рассыпался на мелкие белые точки на окружавших церковь склонах. Будь я поближе, может и пришла бы мысль о лебедях, о которых толковал брат Тамары. Но отсюда, от Авлабарской горы, эти белые точки смотрелись как пух одуванчиков, разбросанный безжалостным ветром странствий.
Этот ветер и меня звал в путь. Пора собираться!
Я зашел на минуту в дом и вернулся во двор. Нес в руках подарок Бахадуру. Ту самую шпагу-трость, что выдал мне в насмешку Каца во дворе князя Шервашидзе.
Показал алжирцу, как управляться с замком. Вытащил клинок. Всего полуметровой длины, на шпагу он, конечно, не тянул. Зато легко гнулся в дугу, стоило его упереть в землю. Бахадур неверяще смотрел на новую игрушку. Прямая ручка, заканчивающаяся головой верблюда. Отсутствие гарды и упора. И мавританские узоры на лезвии.
Я вспомнил слова, сказанные в Трабзоне моим албанским приятелем Ахметом о любимом оружии алжирцев.
Похож на флиссу? спросил я Бахадура.
Он энергично закивал. Показал пальцами небольшую разницу. У флиссы, в отличие от подаренного мною клинка, должно было быть немного изогнутое лезвие.
Я ткнул пальцем в клеймо на лезвие.
Толедо! Лучшая испанская сталь!
Бахадур прижал к груди ножны-трость, как долгожданного ребенка. Бережно принял оружие из моих рук. Пару раз взмахнул. Баланс, естественно, оставлял желать лучшего. Но его это не смутило. Таким клинком нужно не фехтовать, а бить один раз. Исподтишка и наповал. Или собак отгонять, как это делали джентльмены в Европе. Но лучше Бахадуру об этом не знать.
Пойду собираться!
Я помогу! сказал алжирец, вкладывая клинок в ножны-трость.
[1] А. Ф. Рукевич за две недели до 17-летия попал рядовым в Эриванский полк за участие в Польском восстании 183031 гг. Дослужился до генерал-лейтенанта русской армии. Оставил небольшие «воспоминания старого эриванца 18321839 гг.».
[2] Абхазский князь Лоов и его уздень Трам были знаменитыми коннозаводчиками на Северном Кавказе. Выведенная ими порода лошадей весьма ценилась. Не беремся судить, кто кого превосходил «черкес» или «питомец смелый трамских табунов»? В воспоминаниях старых кавказцев обе породы получили самую высокую оценку. К сожалению, трамовская лошадь исчезла еще до революции.