Остальные дети начали скандировать: «Сисси пацан! Сисси пацан!»
Ну-ка тихо! рявкнул учитель.
На поле воцарилась тишина. Я вжалась в железную сетку, мне хотелось исчезнуть. Учитель погнал наш класс обратно внутрь. Я плелась в конце процессии, позади меня с красным лицом шла Сисси: она храбро закусила губу, стараясь не плакать, но по ее щекам все равно катились слезы.
Хотелось как-то поднять ей настроение, но в голове было одно: «Как же хорошо, что не меня».
Вдох
Еще один плюс: когда коридоры расширяются, в них темнеет. Появляется много укромных уголков, можно спрятаться. Когда коридоры маленькие, в них мегаярко, столкновений не избежишь. Такая вот странная Школа. По-моему, ей кайфово над нами издеваться.
Да что я такое говорю? Конечно, ей кайфово издеваться.
Она сама нас заперла внутри себя.
3
Я любила рисовать. В четвертом классе обязательно было ходить на одно дополнительное занятие в день: во вторник музыка, в среду физкультура, в четверг библиотека, а в понедельник и пятницу рисование. Рисование было, по сути, посиделками с бумагой и мелками, но меня учитель посадил в углу с карандашом, и я нарисовала первое, что пришло в голову, сову, которая сидит на дереве, сделанном из рук.
Райан Ланкастер пронесся мимо, перечеркнув мою страничку черным мелком, и сказал:
Все равно некрасиво, чего злишься?
Учитель отправил его к директору, но Райан, по-моему, даже не расстроился.
Школа научила меня любить рисование, но только дома я могла рисовать и не надо было при этом защищать свой рисунок.
Маме с папой очень нравилось, что я рисую. То есть маме нравилось, а папа был не против, но не отказывался от мысли отдать меня на теннис. Хотел добавить в свою коллекцию еще спортивных трофеев, только чтобы теперь на них было мое имя вместо его. Трофеев он так и не получил, но жаловался на это лишь в мои дни рождения и на Рождество, когда они с мамой дарили мне очередную партию скетчбуков, карандашей, маркеров, красок и холстов. Все, что помогало мне очищать голову от образов, которые плодились там, как паразиты. Абсурдные пейзажи, извилистые коридоры, проблески в черноте как лезвия ножей в ночи.
Все такое мрачное, однажды сказал папа, когда я работала за кухонным столом, а он подглядывал мне через плечо. Нарисовала бы голубое небо, или цветочное поле, или птицу на ветру? Что-нибудь радостное, чтобы мама могла повесить на холодильник.
Пусть вот это и повесит на холодильник, сказала я.
Ну хоть один цветочек? спросил он.
Там, где я живу, цветочков нет, сказала я.
Стул
Прижимаюсь к стенам и крадусь мимо кабинетов английского языка. Двигаюсь осторожно. Позвать Джеффри нельзя, я не могу не ровен час услышит то, что бродит по коридорам. Такой уж порядок в Школе. В коридорах никто не разговаривает вдруг что-то или кто-то услышит. Всегда есть вероятность, что тот, кто ответил, добра тебе не желает.
Моя кофта, штаны, ботинки, перчатки все на мне черное, так что я не выделяюсь. Остальным не так повезло: некоторые изменились настолько, что не пропустишь. Но не я. Я могу исчезнуть в тени, когда пожелаю. Даже блеск глаз меня больше не выдаст.
Миссис Ремли сидит в кабинете одна. Странно. Джеффри обычно
успевает раньше меня. Как и все здание, кабинет озарен неуловимыми источниками света вне поля зрения: едва обернешься, свет сразу меняется. Миссис Ремли сидит за своим столом, тускло поблескивая лаком. Я смахиваю с нее пыль и снова придвигаю к столу. Наверное, кто-то приходил и вытащил ее, потому что не узнал. Но вот кто это был? Этим кабинетом пользуемся только мы с Джеффри. А миссис Ремли редко двигается сама по себе.
В коридоре раздаются шаги.
4
Это было во вторник.
В столовой были пицца-палочки, а их готовили только по вторникам. Я стояла в очереди за ними позади кого-то в вязаном жилетике. Пока я пыталась осмыслить этот вязаный жилетик, к нам подошла группка мальчиков в футбольной форме. Они поздоровались с Вязаным Жилетиком и пролезли вперед него.
Они же все пицца-палочки съедят! Первые вырвавшиеся у меня слова, просто гениально.
Вязаный Жилетик обернулся. Я несколько раз видела его в коридорах, но никогда не обращала внимания. У него были такие большие карие глаза и густые русые брови, будто медовые гусеницы. Медогусеницы. Будто холодным зимним днем в них можно завернуться и будет тепло. Когда он посмотрел на меня, гусеницы столкнулись лбами.
Он сказал:
Прости, пожалуйста, можешь пройти вперед меня.
Ты уверен? спросила я.
Меня это удивило, ведь, когда большая группа популярных мальчишек подреза́ла кого-то в очереди, все обычно притворялись, что ничего не видели, и на этом всё.
Он кивнул, я встала на его место, и последние пицца-палочки достались мне.
Потом я увидела, как он сидит за тем же столом, что и футболисты: у дальнего конца, поодаль от них. С тарелкой начос.
Я тронула его за плечо и сказала:
Хочешь сесть со мной и моей подружкой? Я отдам тебе половину пицца-палочек.
Он посмотрел, куда я показала, на стол, за которым, прислонившись к стене, сидела Сисси и выковыривала ветчину из шефского салата.
А то! ответил он.