Положим, закончил я, перебивая сам себя: таких противоречий и несообразностей не оберешься даже и в произведениях, писанных одним и тем же лицом
Князь Индостанский внимательно слушал меня, глядя на меня своим неподвижным, загадочным взглядом; я продолжал:
Все эти «сотрудники», именно, люди бездарные Поразительна их неспособность понимать тонкие черты и оттенки. Что-то базарное, фабричное чувствуется в них. Это не больше, как попытки подделать настоящее художественное произведение, как подделывают олеографию под картину, писанную масляными красками художником,
да сбыть поскорее свой дрянной товар на Толкучем рынке литературы..
Я замолчал, и тогда начал говорить князь Индостанский.
Я с величайшим удовольствием подпишусь обеими руками под каждым из всех сказанных тобою слов, и однако же я настаиваю на том, что возможно и истинное творчество в сотрудничестве.
Я с любопытством смотрел на него: зная его самобытный образ мыслей, я с нетерпением и удовольствием ожидал от него какого-нибудь нового, замечательного парадокса.
Каким образом? сказал я, вызывая его на объяснение.
Я того мнения, ответил князь Индостанский: что всякое истинно-художественное произведение не есть произвольный вымысел художника, хотя бы и очень разумно и последовательно составленный. Я того мнения, что каждое истинно-художественное произведение есть только снимок с действительной, реальной, самостоятельно, вне воображения художника существующей идеи. А если так, то почему бы два различные художника не могли увидеть и описать одну и ту же идею, как два различных зоолога могут изучить и описать одно и то же животное?
Я невольно задумался, размышляя так: «Этот парадокс, есть ли он самый крайний материализм или самый крайний идеализм? С одной стороны, идее, несомненно, есть нечто абсолютно духовное, но с другой стороны, она существует, по этому взгляду, независимо, как вещь, res, и потому реальна и может быть изучаема, как, например, действительное животное. Конечно, крайние противоположности стоят часто ближе друг к другу, чем мы это думаем обыкновенно, противоположности сходятся. Притом, абсолютная победа идеализма над материализмом не состоит ли именно в полном признании всего положительного содержания материализма, во всем его объеме, то есть, в признании всех его законных требований, причем и обнаружится его ограниченность и произойдет переход в противоположное».
Укажи мне, однако, хотя один пример такого истинного сотрудничества, сказал я вслух.
Таких примеров много, ответил князь Индостанский, защищая свою мысль. Но, по странному совпадению, которого я не могу считать случайным, разговор этот зашел как раз для меня кстати. Дело в том, что я принес с собою написанное мною окончание известного отрывка повести Лермонтова, отрывка, начинающегося словами: «У графини В был музыкальный вечер» и прерывающегося на словах: «Он решился». Я утверждаю, что я видел внутренним чувством ту же действительную идею, на которую смотрел и Лермонтов, когда писал свой отрывок. Если ты расположен удалить мне не более получаса своего внимания, то я прочту тебе сейчас свое окончание, а ты потом скажешь мне о нем свое мнение. Ты заметишь, конечно, что окончание это писано не Лермонтовым, как это и естественно
При этих словах князь Индостанский добродушно усмехнулся.
Различие это должно отнести на счет особенностей авторов. Но что и Лермонтов, и я описываем один и тот же реальный факт, в этом, я уверен, ты не усомнишься
Ты заинтересовываешь меня в высшей степени, сказал я.
В таком случае, отвечал князь Индостанский, я попрошу у тебя сочинения Лермонтова: необходимо возобновить этот отрывок в твоей памяти
Я принес книгу, князь Индостанский нашел отрывок, придвинул к себе лампу и начал читать. Прочтя последние слова отрывка: «Он решился» князь Индостанский вынул из бокового кармана своего пиджака рукопись и начал читать то, что помещено после этого предисловия
Я прослушал весь рассказ от слова до слова, совершенно поддавшись его обаянию. Несмотря на необузданную призрачность и как бы безумие рассказа, я чувствовал, что в нем заключается такая правда, которая, раз только коснувшись души, уже никогда не может забыться.
Разговор не клеился. Я чувствовал как бы какую-то эстетическую полноту в душе, полноту, при которой не хочется говорить. И замечательно, что я уже не вспоминал больше того повода, по которому был прочитан этот рассказ: я думал о самом рассказе.
Ты должен издать этот рассказ, сказал я наконец, после долгого молчания.
Ни в каком случае, отвечал спокойно и твердо князь Индостанский.
Отчего?
Оставим этот разговор.
Вскоре после этого вечера князь Индостанский уехал за границу, и я уже никогда не видал его больше с тех пор, потому что он, немного времени спустя, погиб ужасною смертью: во время переезда из Марселя в Аячио, он, в припадке безумия, бросился за борт парохода в море и утонул.
Когда прошло первое потрясение, которое я испытал по получении страшного известия, я вспомнил последний, проведенный вместе с ним вечер, вспомнил прочитанный им рассказ,