Мама стоит за спиной у отца и изображает сочувствие, но так, чтобы он не заметил. И ещё делает руками такой знак, который означает у неё «покорись, не спорь, будь умнее».
Я снова оказываюсь на лестнице без телефона и наушников.
К соседке я не пойду, кто меня проверит? Постою между этажами у окна, потом вернусь.
Да и очень я нужна там: может, у бабки давление понизилось, и она спит себе, а тут такая я дзинь-дзинь, вставайте, я к вам пришла просить прощенья.
Теперь придётся ездить на лифте.
Открывать дверь в подъезд, прислушиваться. На седьмом этаже, над нами это лучше, чем ниже.
Наш безопасный подъезд больше не будет прежним. Он уже не безопасен, но я ещё не полностью это осознала. Ведь у старухи давление, она сегодня не выйдет из своей квартиры и чудовище на поводке не выведет.
Из окна дует, меня немного знобит. На воображаемой карте района появляется ещё один красный крест. Место, где опасно. И его не обойти, не объехать, не свернуть. Через него придётся ходить. Каждый день два раза в школу и обратно. Как минимум.
Открывается дверь нашей квартиры, на лестницу выглядывает мама.
Вика, тихо зовёт она.
Я спускаюсь вниз.
Всё, он успокоился, говорит мама.
Мы возвращаемся в квартиру. Отец ужинает перед телевизором. Опять какая-то мясорубка: сплошное мочилово, разбавленное банальным сюжетом, а он ничего, ест супчик. Себе-то подписку не забывает оплатить. А ведь по телевизору столько бесплатного кино показывают!
Мы с мамой ужинаем на кухне. Кухня у нас маленькая, за столом помещаются только два человека. Мама закрыла дверь и включила стиральную машину она у нас тоже на кухне стоит.
Я завтра позвоню ей, попрошу прощения. И осторожно выясню, в какое время она будет его выгуливать, говорит мама.
Я киваю. Я трусиха. И родители это знают. Мама смирилась, а отец всё пытается сделать из меня человека.
Но я трусиха, уже навсегда.
ГЛАВА 3. ЛУЧШЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ ОМЛЕТ
Но после того случая отец продал наш дом. «Наварился немного. Нет худа без добра», хвастался он по телефону.
Мои красивые джинсы со стразами были испорчены. Так я и не успела из них окончательно вырасти. Не знаю, что с ними случилось. Наверное, продали вместе с домом.
Не помню, долго мы ждали скорую или нет. И как ехали тоже не помню. Помню, что умоляла не делать мне уколы в попу. «Только в руку! Только в руку!»
Так всю дорогу и орала, наверное.
Не знаю, мои ли крики помогли или так положено, но все уколы мне делали в плечо. Было больно, но как бы и всё равно.
В детстве, когда я падала и ушибалась, мама брала меня на руки и говорила: «Всё пройдёт, всё будет хорошо, поболит и перестанет». Но не в тот раз. В тот день родители оставили меня в больнице и уехали. Меня никто не пожалел, хотя мне было гораздо больнее и обиднее, чем в детстве, когда я падала и ударялась.
«Ничего не пройдёт, сказала я самой себе, и не будет хорошо».
Я оказалась права.
В маленькой районной больнице, в которую меня привезли, была только одна палата для детей с травмами. Мы там и лежали впятером. У окна старожил, мелкий мальчишка со сломанной ногой, рядом с ним постоянно сидели родители. Ещё девочка с сотрясением мозга она была звездой школы, её вечно навещали одноклассники, один раз даже принесли арбуз, но сами весь и съели. Был кто-то ещё,
тихий и незаметный, вроде меня помню, что место у стены было занято, но даже не скажу, девочка это была или мальчик, сколько ей или ему было лет. Меня, наверное, тоже никто не запомнил. А через день после того, как привезли меня, возле двери поставили запасную койку для старшеклассницы, которая сорвалась с третьего этажа и сломала позвоночник. К ней приходил только полицейский.
Из детской палаты меня быстро перевели в гнойную хирургию, потому что рана воспалилась, несмотря на уколы в плечо и ежедневные перевязки. Там я угодила в палату к трём старушкам. Они были весёлые, хотя ничего весёлого в их историях не было: одну укусила змея прямо на грядке, другая вместе с мужем попала в аварию на шоссе, а что было с третьей? Тоже какое-то происшествие. К той, что с аварией, несколько раз приходил полицейский новый или тот же самый, я не запомнила.
Мама навещала меня почти каждый день. Иногда её на машине подвозил отец, но чаще она ехала одна, на перекладных. Отец был недоволен и сообщал мне об этом, когда приезжал вместе с ней.
У всех дети как дети, а эта не ребёнок, а наказание. Испортила всей семье отпуск. Не полезла бы на тот пень, всё было бы нормально. Мы бы уже и забыли об этом, гуляли, купались, дышали свежим воздухом. А теперь весь отдых псу под хвост. Мать нянчится со взрослой девицей, с которой ничего страшного не произошло. А отец в свой законный отпуск, ради которого он весь год ишачил, сидит один в неубранном доме и разогревает на обед вчерашний ужин.
Мама оставляла мне в тумбочке фрукты и шоколадки, но я не помню их вкуса. Запомнился лишь омлет, который иногда давали на второй завтрак. Изумительно вкусный, никогда ни до, ни после я не пробовала такой.
Омлет на второй завтрак лучшее больничное воспоминание. И ещё рекорд в шарики. Помню, что я дошла до того уровня, на котором уже никаких спецэффектов нет, просто лови, кидай, сбивай быстро-быстро.