А какой в этом смысл? Ты и так занял мою голову и отодвинул меня на задний план, но я же никуда не делся. Отныне то, что знаю я, знаешь и ты, а то, что знаешь и думаешь ты, известно мне, заявил ему голос.
Ты врёшь, нацист! Не слышу я твои мысли! возмутился Вольфович.
Это потому, что ты стал главным. Мои мысли тебе недоступны, потому как они не имеют для тебя никакого значения! А вот твои для меня очень важны, поэтому я их и слышу. У тебя есть доступ к моей памяти, но, чтобы ты мог услышать моё мнение по какому-либо вопросу, я должен его высказать вслух. Мои возможности ограничены, а я в твоей власти.
Гм, юлишь и изворачиваешься Шириновский не был склонен верить кому ни попадя, да и вообще кому-то верить. Всегда, везде и во все времена политиками становились весьма циничные люди, на которых обычно новые печати негде поставить, настолько всё занято старыми.
А шо делать? Кому сейчас легко усмехнулся Маричев.
Ясно А ну, давай тогда, открывай свою память!
Извольте, раздалось в ответ, и перед Шириновским резко распахнулись виртуальные ворота чужого сознания.
«Чужая душа потёмки!» успел он подумать старой пословицей и рухнул в пучину чужой памяти.
На Шириновского обрушилась целая лавина самой разнообразной информации! Потоки мегабайтов буквально окружили его разум со всех сторон, затмили сознание, перевернув всякое представление о времени и месте. В чужой памяти он копошился довольно долго, тщательно изучая основные события из жизни Меркеля-Маричева. Пришлось даже перекладывать кое-что в свою, что сохранилась у него практически полностью. Вынырнул Шириновский лишь тогда, когда ему принесли обед.
Старая женщина, одетая в платье палатной медсестры, придвинула к нему железный передвижной столик и, поставив на него тарелку с противной даже на вид и какой-то серо-синюшней кашей, осторожно дотронулась до его лба.
Герр Август, вы меня слышите? спросила она его по-немецки.
Да, еле слышно ответил он, выныривая из памяти своего соседа по голове.
Есть будете?
Да.
Пожалуйста.
Взяв в дрожащую руку тяжеленную для него сейчас ложку, он начал черпать кашу и через силу пихать в себя сваренную на воде овсянку. Хорошо хоть, она оказалась солёной. Впрочем, Шириновский быстро устал. Каждое усилие давалось ему с огромным трудом, виски постоянно пронзало болью. Вскоре он покрылся испариной, и остатки каши ему скормила с ложки старая фройляйн.
Данке, пробормотал еле слышно Шириновский, и сиделка ушла, оставив его, как ей казалось, в одиночестве.
В изнеможении слившись с подушкой, Шириновский вновь стал разбираться с чужой памятью, ловя обрывки чужих воспоминаний и анализируя их. «Вот попал, так попал!» думал он, сравнивая желаемое и полученное.
Ведь просил же Боженьку не отправлять его в Германию! Угораздило же Лучше бы в Грецию отправил, где всё есть! Впрочем, чёрный юмор того, кто направил его именно сюда, он оценил. Но
ничего, внешность у него должна быть вполне арийская, хоть в зеркале он пока себя и не видел, а всё остальное приложится. У него столько опыта! Куда там этому Маричеву Тот только воевать и умел, да простейшие навыки разведчика имел. До Штирлица или ему подобных бывшему владельцу этого тела, ох, как ещё далеко.
«Эх! Опять всё с нуля начинать, опять всё с нуля» Шириновский мысленно схватился за голову, весь вне себя от злости. Мысли перескочили на другое. А Зюканов, если б попал сюда, что бы делал? Справился или нет? Тут на туго стянутое бинтами лицо Шириновского-Меркеля-Маричева сама собой наползла улыбка.
«Пасечник! Да что он может? Только пчёл гонять, да обещания раздавать. Там они все такие: и он, и Прохавал и прочие иже с ними деятели. Анпоилов от же. Да уж Интересно, а что там с моей партией без меня станет? Эх он мысленно махнул рукой и смахнул виртуальную слезу с воображаемой щеки. Всё похерят, как обычно! Всё, что создано непосильным трудом, свёрстано годами, собрано по крупицам, всёооо».
И Владимир Вольфович едва не взвыл от переизбытка эмоций. Да и как иначе ему оставалось реагировать Партия это он, а он это вся партия!
Незаметно, погружённый во все эти мысли и переживания, он заснул. Сказалось и общее переутомление, и какая-никакая сытость. Проснулся уже к вечеру от тихого голоса старой медсестры:
Герр Меркель, герр Меркель
Шириновский нехотя открыл глаза, уставившись в её заботливое лицо.
Да прошептал еле слышно.
Как вы себя чувствуете?
Хх хорошо.
Доктор прописал вам таблетки, нужно принять.
Давайте, чуть приподнял он голову.
Медсестра вложила в рот Шириновскому-Меркелю таблетки и поднесла стакан воды. Сглотнув лекарства и судорожно втянув в себя воду, Вольфович откинулся на подушку, и тут ему в рот ненавязчиво ткнулась железная ложка. Так, гм, совсем ненавязчиво, но очень целенаправленно.
Ешьте, герр Меркель, это вкусно и полезно.
Шириновский вынужденно открыл рот и механически сглотнул склизкий комок попавшей ему в рот «еды». Вкус у этой, призванной быть съедобной субстанции оказался не ахти. Комок какой-то бурды провалился внутрь, но где-то на полпути между горлом и желудком застрял. Медсестра вовремя это заметила и снова поднесла стакан воды.