Значит, мы вдвоем сделаем этюд?
Да, так как я буду тебя останавливать там, где ты споткнешься.
Хорошо, сядем на этот холмик, заросший богородицкой травкой. Я начинаю, но сначала позволь мне прочистить голос и взять несколько гамм.
Что это значит? Я не думал, что ты поешь.
Это метафора. Прежде чем приступить к работе по искусству, нужно, мне кажется, припомнить какую-нибудь тему, которая могла бы служить образом и привести ваши мысли в желаемое состояние. Итак, чтобы приготовиться к тому, что ты с меня спрашиваешь, мне нужно рассказать историю собаки Брискэ, она коротка, и я знаю ее наизусть.
Что это такое? Я не помню.
Это первый ход для моего голоса, написанный Шарлем Нодье, который пробовал свой голос всевозможными способами; большой художник, по-моему, он не имел той славы, какую заслуживал, потому что, среди разнообразных его попыток, он сделал больше плохих, чем хороших; но когда человек сделал два или три образцовых произведения, как бы коротки они ни были, нужно его увенчать славой и забыть его ошибки. Вот собака Брискэ. Слушай.
И я рассказала своему другу историю Болонки она растрогала его до слез, и он объявил ее образцовым произведением этого жанра.
У меня должна была бы пропасть всякая охота к тому, что я пытаюсь сделать, сказала я ему, ведь одиссея Бедной собаки Брискэ, которую я рассказала меньше, чем в пять минут, не имеет ни единого пятна, ни малейшей тени; это бриллиант, отшлифованный лучшим гранильщиком на свете, так как Нодье был действительно гранильщиком в литературе. У меня же нет знаний; значит, нужно, чтобы я взывала к чувству. Кроме того, я не могу обещать, что буду краткой, и заранее знаю, что первое качество, делать хорошо и кратко, будет отсутствовать в этюде.
Ну, дальше, сказал мой друг, которому наскучили мои предварительные речи.
Так это история Франсуа-Подкидыша, продолжала я, и я постараюсь вспомнить начало без изменения. Это Моника, старая служанка кюрэ, она приступила к рассказу.
Одну минуту, сказал мой строгий судья, я тебя останавливаю на заглавии. Champi не французское слово.
Извини меня, ответила я. Словарь называет его старым, но Монтэнь его употребляет. И я не собираюсь быть более французской, чем великие писатели, которые делают язык. Я не буду озаглавливать Франсуа-Найденыш, Франсуа-Незаконнорождённый, но именно Франсуа-Подкидыш, то есть ребенок, подкинутый в поле; так говорили раньше всюду, и так говорят еще и теперь у нас.
I
Мадлена Бланшэ пригляделась к этому ребенку и удивилась, что не знает его, так как здесь не было большой дороги и встретить можно было только местных людей.
Кто ты, дитя мое? спросила она мальчика, который смотрел на нее с доверием, но, казалось, не понял ее вопроса. Как зовут тебя? продолжала Мадлена Бланшэ, посадив его рядом с собой и став на колени, чтобы стирать.
Франсуа, ответил ребенок.
Франсуа, а чей?
Чей? сказал ребенок совсем простодушно.
Чей ты сын?
Я не знаю, подите вы!
Ты не знаешь, как зовут твоего отца?
У меня нет отца.
Значит, он умер?
Я не знаю.
А твоя мать?
Она там, сказал ребенок, указывая на бедную хижину, за два ружейных выстрела от мельницы, соломенная кровля которой виднелась сквозь ивы.
Ах, я знаю, продолжала Мадлена, это та женщина, которая приехала сюда жить и устроилась со вчерашнего вечера.
Да, ответил ребенок.
А вы раньше жили в Мерсе?
Я не знаю.
Совсем ты неразумный мальчик. Знаешь ли ты, по крайней мере, как зовут твою мать?
Да, Забелла.
Изабелла,
а дальше? Другого имени ты ее не знаешь?
Право, нет, подите вы!
То, что ты знаешь, не утомит тебе мозги, сказала Мадлена, улыбнувшись и принимаясь бить свое белье.
Как вы сказали? переспросил маленький Франсуа.
Мадлена еще посмотрела на него; это был красивый ребенок с чудесными глазами. «Досадно, подумала она, что у него такой глупый вид».
Сколько тебе лет? продолжала она. Может, ты и этого тоже не знаешь?
По правде говоря, он это знал так же хорошо, как и все остальное. Он сделал все возможное, чтобы ответить, так как стыдился, быть может, того, что мельничиха считала его таким глупым, и разрешился таким изумительным возгласом:
Два года!
Вот так так! сказала Мадлена, отжимая белье и уже не глядя на него, да ты еще настоящий гусенок, и никто не позаботился тебя поучить, бедный малыш! Тебе, по крайней мере, шесть лет по росту, а по разуму нет и двух.
А может быть! ответил Франсуа.
Затем он сделал еще усилие над собой, будто желая стряхнуть оцепенение со своего бедного разума, и сказал:
Вы спрашивали, как меня зовут? Меня зовут Франсуа-Подкидыш.
Ах вот что, понимаю, сказала Мадлена, с сочувствием посмотрев на него; и Мадлена больше не удивлялась, что этот красивый ребенок был такой грязный, оборванный и предоставлен самому себе.
Ты совсем раздет, сказала она, а ведь время не теплое. Наверное, тебе холодно?
Не знаю, ответил бедный подкидыш, который так привык страдать, что уже этого не замечал.
Мадлена вздохнула. Она подумала о своем маленьком годовалом Жани, который спал в тепленькой люльке под охраною бабушки, в то время как этот бедный подкидыш дрожал здесь у источника, оберегаемый лишь милостью провидения: он мог утонуть, ибо был так простодушен, что и не подозревал, что можно умереть, упав в воду.