Старик говорил напряжённо, и на его тёмном лице странно сверкали расширенные зрачки.
«И тогда наступит конец всякому непотребству и злу, и всякой земной сваре, и все люди возвратятся в бога своего, как реки в океан-море»
Он захлебнулся словами, ударил по коленям своим и начал сиповато смеяться, радостно продолжая сквозь смех:
Ну, так всё это мне по сердцу пришлось, так светло на душе стало и не знаю, что сказать французику. «Ваше, говорю, Христово подобие, можно тебя обнять?» Обнялись и давай мы плакать оба, ведь как плакали! Как малые ребята, родителей встретив после долгой разлуки. А оба старые, у него щетинка-то вокруг гуменца тоже седая. Тут я ему и сказал: «Ты, говорю, мне, христоподобие, вместо Ивана Крестителя!» Ваше христоподобие зову его, а самому смешно: он я те сказал на скворца похож был. А монах этот, Виталий, всё ругал его: «Вы, говорит, гвоздик!» Верно, он и на гвоздик был схож, острый такой! Тебе, дружба милая, вся эта радость моя, конечно, непонятная, ты грамотный, сам всё знаешь, а я в ту пору слепой был, хожу будто всё вижу, а ничего не понимаю, где бог? А он мне сразу всё и открыл, сообрази, каково это было мне? Ведь я тебе речи его в краткости сказал, а мы с ним до свету беседу вели, он мне столько много говорил, что я одно ядро помню, а скорлупку всю растерял
Замолчав, он понюхал воздух, как зверь.
Дождик будто собирается? Али нет?
Понюхал ещё и успокоенно решил:
Нет, не будет дождя, это к ночи сыреет. Я тебе, дружба, скажу, все эти французы и разных иных земель жители высокоумный народ. В Харьковской,
не то в Полтавской губерне, у одного князя великого, англичанин, управляющий, глядел-глядел на меня, потом позвал в комнату и говорит: «Вот тебе, старик, секретное письмо и отнеси его туда-то, такому-то человеку, можешь?» Чего же не мочь? Мне всё равно куда идти, а тут вёрст сотня до указанного места. Взял я пакет, привязал на верёвочку, сунул за пазуху иду. Пришёл в указанное место, прошусь: «Допустите меня к помещику». Меня, конечно, по шее. Гонют, бьют. Ах вы, думаю, окаянные, раздуй вас горой! А пакет в бумажке был, и от поту бумажка разлезлась вся, гляжу: деньги! Большие деньги, рублёв триста, примерно. Испугался вдруг заметит кто-нибудь да украдёт ночью? Что делать? И вот сижу в поле, на дороге, под деревом, едет господин, может, это тот самый, кого мне нужно? Встал на дорогу, машу посохом, кучер меня хлыстом огрел, ну, господин велел остановиться и даже ругнул его. Господин тот самый. «Вот, говорю, извольте, получите секретный пакет». «Хорошо, говорит, садись со мной, едем». Поехали, привёз он меня в роскошную комнату и спрашивает: «Что это за пакет?» «По-моему деньги, говорю, бумага-то отпотела, я видел». «А кто, говорит, дал это тебе?» «Не могу сказать, не велено». Он кричать на меня: «К становому отправлю, в тюрьму». «Ну, что ж, говорю, значить, так надо». Он меня пугал-пугал, однако не боюсь. Вдруг отворяется дверь, и этот самый англичанин на пороге. Что такое? А он хохочет. Он по железной дороге раньше меня приехал и ждал: приду я али нет? И знали они оба, что давно я пришёл, и видели, как прислуга гнала меня, сами же и велели гнать, бить не велели, а только гнать. Ну, понимаешь, это они шутку шутили для испытания мне, донесу деньги али нет. Понравилось им, что донёс, велели они мне вымыться, дали всякую чистую одёжу и пожалуйте кушать с ними. Да, дружба Ну, я тебе скажу, и кушали мы! А вино, так, знаешь, хлебнёшь его, и рот закрыть сил нет. И обожгло, и дух прелестный. Так они меня напоили, что сблевал я. На другой день тоже кушал с ними, рассказывал разное, очень удивлялись. Англичанин напился и доказывал, что русский народ самый удивительный и никому неизвестно, что он может сделать. Даже кулаком по столу стучал. Деньги эти они дали мне возьмите, говорят. Я взял, хоть никогда не жаловал на деньги, неинтересен был к ним. Ну, а вещь разную любил покупать, раз куклу купил; иду по улице, гляжу: кукла в окошке лежит, совсем как живое дитё и даже глазки заводит. Купил. Четверо суток с собою таскал, присяду где-нибудь, выну из котомки и гляжу. Потом девчонке отдал в деревне. Отец её спрашивает украл? Украл, говорю, стыдно было сказать, что купил
Как же кончилось с англичанином?
Отпустили меня, только и всего. Руку жали мне. Говорили разное, эдакое дескать, мы пошутили, извините Надо мне поспать, дружба, а то завтра у меня день трудный
Укладываясь спать, он говорил:
Чудак я был! Вдруг, бывало, охватит меня радость, так всё нутро, всё сердце и обольётся, хоть пляши! И плясал ведь; люди смеются, а я пляшу Что ж? Детей нет у меня, стыдиться некого
Это, дружба, душа играет, задумчиво и тихо продолжал он. Она капризная, вдруг привлечётся к самому, скажу, смешному да и держит тебя около него. Вот тоже вроде куклы девочка меня соблазнила; наткнулся я на девочку в одной усадьбе барской, сидит ребёнок, годов девяти, над прудом, прутиком воду сечёт и слёзы точит, вся мордочка у неё в слезах, как цветок в росе, и даже грудка слезами унизана. Конечно, я присел к ней: «Что ж это ты плачешь, день весёлый, а ты плачешь?» Оказалась сердитая: «Уйди», говорит! А я упрямый. Разговорил её, она мне и сказывает: «Ты, говорит, к нам не ходи; у меня папаша злой, мамаша злая и брат тоже злой!» Я про себя смеюсь, а вид такой сделал, будто напугался и верю ей, и всё говорю со страхом ай-яй-яй! Тут она мордочкой ткнулась в плечо мне и рыдать, даже дрожит вся. Оказалось горе её не тяжело весом: уехали родители в гости за три версты всего, а её не взяли, наказали, не то платье хотела надеть, капризила. Я, конечно, жалею, осуждаю родителей: «Ах, говорю, какой народ неаккуратный! Ай-яй-яй», говорю. А она мне: «Возьми, говорит, меня, дедушка, с собой, не хочу я с ними жить». С собой взять? Чего проще? «Аида, пойдём!» Ну, и свёл её туда, где родители пировали, у неё, там, Коля был, друг, жучок эдакий, кудрявый, вот в чём тайность горя. Ну, конечно, смеялись все люди над ней, а она краснее макова цветка. Отец её даже полтину серебра подарил мне. Ушёл я. И что ж ты думаешь, дружба? Привязалась душа к девочке, неохота отойти от неё, от усадьбы этой. С неделю кружился, хочется девочку ещё повидать, поговорить с ней, даже смешно. А хочется! Её на море увезли, грудку лечить, а я болтаюсь, хожу, подобно