Ты должен поговорить с нашим отцом, Лукреция старалась его успокоить.
Он не станет слушать. И, клянусь всеми святыми он подошел к священной раке и воздел руку, готовясь произнести торжественную клятву. Святая Матерь Божья, обещаю, что не успокоюсь, пока не стану свободным и не начну вести такую жизнь, какую я желаю. И никому не позволю связать меня, никому не позволю навязать мне свою волю. С этого дня я, Чезаре Борджа, являюсь полноценным и единственным хозяином самому себе.
Он изменился, подумала Лукреция, он стал еще более агрессивным, и я боюсь его.
Она накрыла своей рукой его руку:
Чезаре, сказала она, ты своего добьешься. Никто не сможет заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Тогда ты был бы не Чезаре.
Он повернулся к ней, и вся ярость мигом покинула его, однако он весь еще дрожал от переполнявших его чувств.
Моя милая сестричка, как же долго мы не виделись! Она постаралась поскорее перевести разговор на другую тему лишь бы он перестал говорить о своей ненависти к церкви.
Я слыхала, ты преуспел в науках. Он нежно погладил ее по щеке:
Не сомневаюсь, что ты слышала достаточно россказней обо мне.
Вовсе не россказней, а рассказов о хороших деяниях.
И о глупостях?..
Ты жил, как живут мужчины Мужчины, которые ни перед кем не отчитываются.
Он улыбнулся:
Ты знаешь, как меня успокоить. И они собираются выдать тебя за этого старого осла из Пезаро, разлучить нас с тобою?
Мы часто будем наезжать к вам, Чезаре, ко всем вам. К тебе, к Джованни, к Гоффредо
Лицо его потемнело.
Джованни! презрительно и злобно воскликнул он. Ему будет не до нас. Он будет занят станет вести блистательные военные операции по захвату Италии.
Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться, Чезаре. Ты почти не будешь с ним встречаться, ведь ты его так ненавидишь.
А ты, как и все остальные его боготворишь. Он же всегда был красавчиком, не так ли? Наш отец надышаться на него не мог, вот и отправил в церковь меня.
Ох, пожалуйста, расскажи
мне о своих похождениях! Ты же вел разгульную жизнь, да? И все женщины Перуджи и Пизы влюблялись в тебя, да и ты не оставался к ним равнодушен, как я слыхала.
Но ни у кого из них не было таких золотых волос, как у тебя, Лукреция, и никто из них не умел успокаивать меня так, как успокаиваешь меня ты.
Она потерлась щекой о его руку.
Но это же так естественно! Мы понимаем друг друга, мы вместе выросли, и вот почему нет для меня мужчины красивее и лучше, чем мой брат Чезаре.
А что ты скажешь о своем брате Джованни?! вскричал он.
Лукреция припомнила свои детские уловки, когда она разжигала в братьях соперничество и потом вертела ими как хотела, и ответила:
Да, он очень хорош собою, и, заметив, что на лицо Чезаре вновь набежала тень, добавила: По крайней мере, я всегда так думала если тебя не было рядом.
Скоро он здесь появится, и ты меня забудешь, серди го возразил ей Чезаре.
Клянусь тебе, это не так! Вот он приедет, и ты убедишься, что тебя я люблю сильнее.
Кто знает, каких манер он набрался в Испании! Наверняка стал очень забавным и интересным, и никто не сможет перед ним устоять, как никогда не мог устоять наш отец.
Давай не будем говорить о нем, хорошо, Чезаре? Так, значит, ты слыхал, что я выхожу замуж?
Он положил руки ей на плечи, заглянул в лицо и медленно произнес:
Лучше уж я буду говорить о красоте Джованни и его победах, чем об этом.
Глаза ее широко раскрылись, и в них было столько невинности и удивления, что сердце у него растаяло.
Так тебе не нравится союз со Сфорца? спросила она. Я слыхала, что король Арагонский очень этим недоволен. Чезаре, может быть, если ты против этого союза и у тебя есть веские причины Может быть, тебе стоит поговорить с отцом
Он покачал головой:
Маленькая Лукреция, тихо произнес он, моя милая сестричка, я возненавижу любого, кого выберут тебе в мужья.
В июне весь город украсился знаменами. Герб Сфорца лев соседствовал с быком Борджа, и на балконах, крышах, улицах собрались толпы любопытных, чтобы взглянуть на того, кого Папа предназначил в мужья своей дочери.
Джованни Сфорца, двадцатишестилетний вдовец, был нрава угрюмого и с некоторым подозрением относился к предложенной Александром сделке.
Эта тринадцатилетняя девочка сама по себе нисколько его не интересовала. Он слышал, что она необыкновенно хороша собою, но Джованни Сфорца был холоден к женской красоте. Кое-кому выгоды от такого брака показались бы великолепными, но Сфорца не доверял Папе из рода Борджа. За девушкой обещано значительное приданое тридцать одна тысяча дукатов, однако деньги эти он должен будет получить после осуществления брачных отношений, а Папа считал, что невеста до этого еще не дозрела. В контракте также было оговорено, что, если супруга Сфорца умрет бездетной, это приданое переходит к ее брату Джованни, герцогу Гандийскому.
Сфорца уже миновал период юношеских восторгов. Он решил, что пока ему поздравлять себя не с чем. Поживем увидим, если, кстати, вообще будет с чем себя поздравить.
Ему была свойственна некоторая природная нерешительность, пессимизм, проистекавшие, скорее всего, от того, что он происходил из второстепенной ветви дома миланских Сфорца он был незаконнорожденным сыном Костанцо, синьор Котиньоло и Пезаро, однако именно он унаследовал отцовские владения. Впрочем, владения эти не приносили никакого дохода, и брак с богатейшим семейством Борджа сулил немало выгод, к тому же в Джованни Сфорца кипели амбиции, и родство с Папой могло бы удовлетворить его честолюбие вот только если б Сфорца мог Александру доверять.