Мы растерянно посмотрели друг на друга, потом на реку.
Низкие волны с враждебным урчанием вкатывались в полосу света и мгновенно исчезали во мраке. Если бы и удалось чудом переплыть эту стремнину, смельчака отнесло бы на не сколько километров.
Ждать утра нельзя, сказал доктор.
Мы не успели ответить: что-то заставило нас поднять головы.
На тросе стоял Жень-чу. Одной рукой он обнимал столб, в другой держал раскрытый зонтик.
Ты что, ты что?.. Назад закричал Тарас Данилович.
Но было уже поздно.
Жень-чу вытянулся, отчего стал словно бы совсем тонким и лёгким, качнулся и, подняв над головой зонтик, скользнул прочь от столба.
Мы стояли, потеряв дыхание, а он, слегка пританцовывая, шёл над рекой и будто утюжил трос белыми Майкиными тапочками, мелькавшими в свете фар, как туфли канатоходца в луче циркового прожектора И тут меня осенило: бывший хозяин Жень-чу занимался бродячей профессией!.. Так вот откуда у паренька кошачья ловкость, его прыжки и уменье обращаться с проволочными растяжками.
Но одно дело цирк, а другое трос, раскачивающийся над ревущей рекой, и ночь, и ветер
Ветер налетел, когда Жень-чу уже достиг середины реки. Зашумели, застонали прибрежные деревья, и Жень-чу на тросе не стало, только зонтик взлетел вверх и унёсся во тьму.
Смотрите, смотрите!.. закричал доктор; он был самый молодой из нас троих и самый зоркий.
Мы напрягли зрение. Жень-чу висел под тросом. Перебирая руками и ногами, он продолжал карабкаться вперёд, и я невольно поёжился, вспомнив концы проволочек, торчащих из троса, ободранного скобами парома.
Не помню, сколько прошло бесконечно томительных минут, пока мы наконец услышали скрип.
Потом стало видно, как Жень-чу и Хоп Син остервенело крутят лебёдку.
Когда я въезжал на паром, мне бросились в глаза тёмные полосы на блестящей ручке лебёдки
Через месяц Майка вернулась в партию. Меня там она уже не застала: работы сворачивались, и мне было приказано ехать в другое место. Жень-чу остался в группе Тараса Даниловича.
Прошло три года.
Однажды в конторку Ленинградского автобусного парка зашёл хорошо одетый молодой человек.
Простите, вы будете механик Степан Васильевич?
Я мельком взглянул на него, кивнул и продолжал выписывать наряды слесарям, обступившим мой столик.
Тогда молодой человек снял фетровую шляпу, тряхнул прямыми чёрными волосами и заглянул мне в глаза:
Товарыш Степана
Я бросил перо и вскочил, едва не опрокинув стол.
Мы обнялись, и потом я долго сжимал его ладони, покрытые старыми глубокими шрамами.
Женьчук! Женька! Откуда ты свалился?
Я учусь в Горьковском автодорожном техникуме. А сюда приехал на каникулы вас увидеть, Степан Васильевич, Ленинград увидеть
Я смотрел на возмужавшего Жень-чу, слушал его правильную русскую речь, а потом мой взгляд упал на привинченный к карману его френча потемневший от реактивов комсомольский значок, и вдруг у меня сделалось жарко в горле.
Жень-чу, сдаётся мне, тоже порядком растрогался: уж очень блестели его чёрные глаза.
Но этот чертёнок всегда умел отколоть неожиданный номер, он вытащил из моего жилетного кармана часы, и на глазах у всех выкинул их в раскрытое окно вместе с цепочкой. А потом, к полному удовольствию восхищённых слесарей, нашёл эти часы в лакированной сумочке нормировщицы Кати.
Ребята окружили нас и потребовали, чтобы я рассказал о своём знакомстве с Жень-чу.
И вот я это сделал.
Дачник
Ещё молчали птицы и солнце не показывалось из-за леса, а я уже прибежал к гаражу. У плетня стояли вымытые, с укрытыми брезентом кабинами полуторка и «ЗИЛ-150», но сегодня мне было не до них; да и чего пялить глаза на чужие машины, когда теперь наконец-то у меня будет своя! Я поскорее отодвинул засов и раскрыл ворота сарая.
Подошёл сторож Терентий:
Ишь ты, прилетел ни свет ни заря! Располагаешь сразу и поехать на этом гробу?
Мне стало обидно:
Это не гроб, а машина, Терентий Фёдорович!
Много ты понимаешь! Думаешь, походил три месяца на курсы, так уже и шофёром стал!
Сторож достал из кармана ватных штанов кисет и уселся на опрокинутую пустую бочку.
Я смотрел на трёхтонку. Она стояла, накренившись на одну сторону, переднее колесо было спущено, фары, радиатор и стёкла кабины густо забрызганы грязью.
Пришли шофёры.
Яшка Бабкин завёл свою полуторку и сразу уехал. Костя Мельников постоял, посмотрел, как я отвинчиваю
запасное колесо, и спросил:
Ты что надумал, Витька? Учти, ехать на ней нельзя. Мотор окончательно запорешь. Надо перетяжку делать.
Вот ты бы и сделал, вмешался Терентий Фёдорович. Стишки про звёзды да про любовь сочинять умеешь, а товарищу подсобить ума не хватает.
Костя ничего не ответил и пошёл к своему «ЗИЛу». Через минуту гудок его машины прозвучал уже на асфальтовом шоссе у военного городка.
Взошло солнце. Яркий свет, пробившись сквозь щели сарая, узкими полосами лёг на трёхтонку; грязь и корявая, выцветшая краска стали ещё заметнее. Я открыл инструментальный ящик и вынул домкрат.
С дороги донеслось пение. Запевала Настя Грекова, ей вторили другие девушки.
Вся бригада остановилась у плетня. Я работал, повернувшись спиной к девушкам, и едва успел подумать, что среди них и Люба Шкваркина, как услыхал её голос: