Может быть, пришло, наконец, время предать забвению то, что и так уже ушло, перестать мучить себя и других, перестать плевать по своей Родине. Ибо у Советского Союза и сегодняшней России одно общее наша с вами Родина. Другой у нас нет».
Она отложила текст своего выступления и задумалась: «Да, все правильно».
Она любила свою страну, и этому не могли помешать ни тщетные попытки органов завербовать ее, ни вытекающие из этого последствия. А последствия все-таки были.
Думаю, ей нравился мой скитальческий московский дух, моя способность всюду находить для нас тайное пристанище. Из-за нее я стал красивее, хотя вообще-то не особенно хорош собой, и в этом мое преимущество. Меня нельзя обвинить в том, что я использую свою внешность для достижения каких-то целей. Больше всего мне нравилось, что с ней я никаких целей не имел. И тут я, видимо, ошибся: женщины любят высокие цели, такие, как в сказках. Перейти через семь рек и семь озер, принести волшебное яблоко с яблони, растущей на краю света это всегда удается третьему, самому глупому брату, а я не глуп. Напротив. Сейчас мне нет хода назад: поздно. Не могу стать глупым третьим братом, отправиться за девять гор и девять ДОЛ и принести яблоко, которое в результате окажется червивым. Сказка к тому моменту уже кончится, а сказочное время превратится в повседневное, обычное то, в котором я сейчас живу.
Мне гораздо больше хотелось стать викингом. Мои далекие предки, переплывая из одной реки в другую, из одного озера в другое, попали в прекрасную страну Русь. Очарованные девушками с цветами калины в волосах, они остались с ними навсегда.
Она их потомок. Короткие нежные записки я писал ей рунами. Гуляя по Старому Арбату, говорил, что отвезу в Ютландию, где мы построим большую ладью и поплывем на ней Любая наша постель превращалась в ладью, любое событие в сагу.
Как уже сказал, я не очень красив. Возможно, у меня есть шарм. Если так, то это точно не связано с тем глубинным «я», которое находится под пластами многих
моих жизней. Некоторые из них иногда всплывают на поверхность, тогда, когда я меньше всего этого хотел бы, и показывают меня в таком свете, что потом это мне даже нравится. Я мгновенно вхожу в образ, предназначенный для моих сиюминутных потребностей, а затем без сожаления отбрасываю его и возвращаю на старое мрачное место.
Возможно, меня любит камера, но я ее не люблю. Обитающие в далеких лесах племена правы: камера крадет твою душу. У меня она могла бы отнять и большее жизнь. Она опаснее любого оружия. Ее камера любит, точнее, ее любит то мрачное, что присуще камере. Это ее темнота, задняя стенка, которая все отражает вниз головой, потому что это единственный способ показать истинное положение вещей. Я пришел к такому выводу потому, что часто глядел на нее как бы в объектив кинокамеры. Она всегда ускользала, но не из камеры вовсе, а как раз в нее, в самое ее средоточие, в эту погруженную во тьму сердцевину.
Особенно ненавижу я вспышку. Она смывает с лица все, оставляя лишь голую ранимую кожу без прекрасных защитных морщин. У меня было множество ее фотографий, но я их уничтожил. Потому что они уничтожали ее реальный образ тот единственный, который я люблю, тот самый, который я не знаю, тот самый, который я, в сущности, никогда не видел.
Я не хотел быть не таким, как другие. Другие были не такими, как я. Я этого не замечал, но замечали женщины. Я скрывал свою нежную сторону, но она проявлялась сама собой в самые неожиданные моменты. Я всегда мог сказать: «Это случайно, это не моя вина. Ты меня расслабила, с тобой я как воск, а вообще-то я крут, строг и серьезен. Мое чувство юмора, если можно так выразиться, основано на намеке, на ассоциации, а смех неизменно отдает грустью».
Я не был лживым: этого я не выношу. Знал, что это ей во мне особенно нравится, умел хорошо оценивать ситуацию и всегда мог угадать, что прикрывают ее упрямые длинные ресницы. Я старался, чтобы со мной у нее на душе было светло.
И даже сейчас, когда ее со мной нет, я по ночам, когда не могу заснуть и бессмысленно смотрю в потолок, стараюсь сказать что-то, от чего она, сама не понимая почему, вздрогнет, зажжет свет и на миг глянет на другую половину своей кровати, загадочно улыбнется, а потом сразу крепко заснет. Может, я даже завою из-за нее.
У-у-у-у-у-у! Завою, как волк. Она одна из тех, кто умеет общаться с волками, она Ла Лоба. Когда ночью уличный фонарь бросает на нее свет, у тени, которую она отбрасывает, ноги волчицы.
«У нас нет будущего», она сказала. Да. Что это было: страх от духовной и физической близости или страх связать себя? Не знаю. Это конец. Нет, думаю, что нет. Знаю: она ждет, что я брошусь за линию горизонта. Я сделаю это так, как сделаю и то, что пообещал ей невзначай, между прочим, словно в шутку: разрушу последний бастион Возможно, это ее и напугало, но в таком случае ей следовало бы ни на шаг не отходить от меня. Она чувствует огромную тягу к бескрайним просторам, и что-то в ней кричит: «Не сейчас! Не сейчас!» Она нуждается в огромном пространстве своего Отечества. Здесь, на этом пространстве, я и потерпел поражение. Я хотел, чтобы нашим пространством стала бесконечная анфилада наших комнат, соединенных в одну. Поэтому так велика ее гостиная со множеством временных зон, и целый час, проведенный в одной из них, длится в другой всего несколько минут.