сих пор, по крайней мере, обращаясь к событиям и людям того времени, ибо не подвергаем сомнению, что Исайя, Давид и им подобные были вдохновлены свыше. Одним из них был и левит Иссахар. С самой юности по ночам с ним беседовали таинственные голоса; он часто обращал свои предостережения и обличительные речи к царям и народам, убежденно предупреждая их о последствиях грехов и идолопоклонничества, о грядущем возмездии. Его воспитанник и ученик, Азиэль хорошо знал это и не отвергал сновидений, как нечто незначительное, тем более достойное насмешки, и, склонив голову, внимательно слушал.
Для меня высокая честь, сказал он смиренно, что судьбой моей бедной души и тела озабочены вышние силы.
«Бедной души», говоришь ты, Азиэль?! возмутился Иссахар. Твоя душа, о которой ты отзываешься столь легкомысленно, в глазах Господа обладает не менее высокой ценностью, чем душа любого херувима в Его чертогах. Падшие ангелы были первыми и самыми великими из всех, и хотя в наказание за прегрешения наши мы облачены ныне в бренную плоть, мы вновь обретем искупление и славу среди самых могущественных из их сонмов. Умоляю тебя, сын мой, отврати лицо свое от сей женщины, пока еще не поздно, иначе ты обречен пить горе из кубка ее уст, а твоя душа будет низвергнута в ад поклонников Ашторет.
Вполне вероятно, согласился Азиэль. Но Иссахар, что сказал глас в твоем сновидении? Что эта женщина и я составляли нераздельное целое с самого начала? Ты полагаешь, Иссахар, что глас говорил именно об Элиссе, и хочешь, чтобы я отвратил от нее лицо, дабы избежать неминуемого наказания за грех? Если у меня достанет сил, я попробую внять твоему предостережению, ибо предпочитаю тысячу раз умереть, чем отречься от своей веры, как это предвещает твой сон. Однако я не верю, что ради женской любви я в своих поступках или мыслях отклонюсь от пути праведного. Такое может произойти лишь по воле судьбы, но не по моей собственной, а какой человек может избежать предопределенного свыше? Но даже если эта девушка та, кого мне суждено полюбить ты требуешь, чтобы я оставил ее, потому что она язычница. Что за постыдная мысль! Если она и язычница, то по невежеству, и вполне возможно, мне удастся обратить ее в истинную веру. Неужели в заботе о собственном благополучии я допущу, чтобы эта женщина, с которой я, по твоим же словам, составлял нераздельное целое, была ввергнута в ад Баала? Нет, твой сон не вещий. Веры своей я не отвергну, скорее обращу эту женщину на путь истинный, и вместе с ней мы восторжествуем над угрожающими нам бедами, клянусь тебе, Иссахар!
Воистину, у Нечистого много разнообразных уловок, ответил левит, и я поступил неблагоразумно, поведав тебе о своем сне; я не подумал, что его можно перетолковать так, чтобы он укреплял тебя в твоем безумии. Поступай как хочешь, Азиэль, ты еще пожнешь плоды своего безрассудства, но я открыто предостерегаю тебя: пока у меня будет хоть какая-то возможность удержать тебя, принц, ты никогда не прижмешь к груди эту колдунью, которая погубит и твою жизнь и твою душу.
Стало быть, между нами война.
Война так война.
Под ним лежали плоские дома города, обнесенного двойной стеной, за которой теснились тысячи похожих на ульи соломенных хижин, где жили туземцы, рабы или слуги захватчиков-финикийцев. Справа от него, не более чем в ста шагах от дома правителя, где он находился, круглились могучие стены храма, где свершали свои богослужения поклонники Эла и Баалтис и где очищали добытое золото. На окружавших его широких крепостных стенах наблюдательные башни чередовались с гранитными колоннами, заостренные шпили которых были увенчаны коршунами грубо изваянными эмблемами Баалтис. Между башнями постоянно расхаживали вооруженные воины они наблюдали за городом и окружающими его равнинами. Хотя главная цель финикийцев и состояла в мирном обогащении, было очевидно, что они находятся в постоянной готовности к войне. На горе над большим храмом высилась еще одна каменная крепость, считавшаяся неприступной даже в том случае, если врагами будет захвачен храм, а на скалистом гребне, который, насколько хватал глаз, уходил в обе стороны от крепости, было возведено множество мелких фортов.
В городе уже начался деловой день, на открытой площади под окном шла оживленная рыночная торговля. Здесь, под травяными навесами финикийские торговцы, недавние
его спутники в долгом путешествии, торговались с многочисленными покупателями, справедливо надеясь, что будут с лихвой вознаграждены за пережитые ими тяготы и опасности. Тут же, под навесами, лежали и их товары: шелка с острова Коса, бронзовое оружие и медные брусья или болванки из богатых кипрских рудников, полотно и муслин из Египта, бусы, статуэтки, резные чаши, ножи, стеклянная посуда, горшки и кувшины всевозможной формы и амулеты из глазурованного фаянса или египетского камня, тюки знаменитой пурпурной тирской ткани, тогдашние хирургические орудия, драгоценные украшения и предметы женского туалета: духи, горшочки с румянами и притирания для женщин в маленьких алебастровых или глиняных вазах, мешки с очищенной солью и тысячи товаров, производимых в финикийских мастерских. Все это купцы обменивали на золотые слитки по весу, слоновьи бивни, страусиные перья и хорошеньких девушек, пленных рабынь, а в некоторых случаях и на свободных женщин, если жестокие родители продавали их в рабство.