В комнату вошла Алевтина.
Ну, наговорились? Отвели душу? спросила она.
К сожалению, еще нет. Ты нас извини... И если можно, погуляй еще минут десять, попросил Дубровский.
Хорошо! Только учти, на дворе уже сумерки. Правда, дочка спит у мамы на руках, но надо бы ее в постель укладывать.
Все понял. Всего десять минут.
Алевтина вышла, а Дубровский вновь стал писать.
Вот, кажется, и все! сказал он Пятеркину, сворачивая исписанный листок. Снимай ботинок.
Виктор послушно расшнуровал ботинок, стянул его с ноги и подал Дубровскому. Отодрать стельку было делом одной минуты. К приходу Алевтины Пятеркин был уже обут и спокойно беседовал с Дубровским.
Алюша, а теперь мы с Виктором погуляем, а ты укладывай дочку, сказал Дубровский, направляясь к двери.
Алевтина согласно кивнула:
Тогда вы и скажите маме, чтобы шла сюда. А то я ей не разрешила возвращаться.
Ладно. Это мы мигом.
Дубровский и Виктор Пятеркин зашли за дом, присели на сложенных горбылях.
А теперь, Виктор, давай выкладывай, как там наши. Скоро ли наступать собираются?
Я что, командующий? Откуда мне знать?
Не понял ты меня, браток. Не о том я спрашиваю. Глаза-то у тебя есть? Видел небось, что на той стороне делается?
Видел, конечно. Танков много подвозят. Артиллерию там разную. Самолеты летают. Только, говорят, все это на юг, на Кубань идет. Сказывают, что там сейчас наши пошли в наступление.
Да, бои там действительно идут крупные, но до наступления еще далеко. Ну, что на словах просил передать Владимир Иванович?
Сказал, что надеется на вас. Чтобы осторожнее вы были. И еще деньги просил передать, спохватился Виктор, вытягивая из кармана замусоленную тряпочку, в которой были завернуты деньги. Тут немного. Только двести тридцать марок. Он сказал, что больше нельзя. Подозрительно может быть, откуда у мальчика столько.
И на том спасибо! рассмеялся Дубровский. А ты на что жил?
У меня своих семьдесят было. Я их Самарской отдал. На еду.
Они хорошо тебя встретили?
Культурно. Я Евдокии Остаповне письмо от мужа принес. Потапов его нашел. Живой он. Она от радости даже заплакала. Меня отпускать не хотела. Говорит, чтобы до конца войны у нее оставался.
Та-ак! Значит, завтра ты отправишься к ним. Переночуешь там, а послезавтра топай к Владимиру Ивановичу. Будь осторожнее. Очень важные сведения у тебя в ботинке. На словах передашь Владимиру Ивановичу, что у меня все в полном порядке. Работаю переводчиком в ГФП-721. Это полевое гестапо. Штаб у них в Сталино. Руководит им полицайкомиссар Майснер. А в Кадиевке внешняя команда, руководит ею фельдполицайсекретарь Рунцхаймер. Есть такая же внешняя команда и в Таганроге. Там командует фельдполицайсекретарь Брандт. В начале мая Брандт вскрыл и уничтожил в Таганроге крупную подпольную организацию. Расстреляно больше ста советских патриотов. Запомнишь?
Виктор пожал плечами.
Ты, главное, фамилии запоминай. Майснер, Рунцхаймер, Брандт. А звания легкие. В Сталино комиссар, а в Кадиевке и Таганроге секретари. Только перед этими словами «полицай» приставишь.
Понял? Майснер, Рунцхаймер, Брандт.
Чего ж тут не понять? Все ясно.
И еще. Передай Владимиру Ивановичу, что в Кадиевке действует подпольная организация. Руководитель Кононенко. Я с ним не связывался, но если прикажут свяжусь.
Обязательно передам.
И последнее. Недельку дома отдохнешь и опять к Самарским возвращайся. Скажешь, чтобы они мне письмо послали с приветом от дяди Володи. Это будет наш пароль. Так я узнаю, что ты к ним снова вернулся.
Ладно! и еле слышно прошептал: Майснер, Рунцхаймер, Брандт.
А через фронт не страшно переходить?
Что я, маленький?
И по тому, как он это сказал, по тому, как вздохнул, Дубровский понял, что этот вопрос слышит он не впервые и отвечать на него ему надоело.
Ты, Виктор, не сердись. Может, я глупость сказал. Это от волнения, от радости, что я тебя увидел. Так что извини, браток, все мы за тебя переживаем.
И видимо, это признание растрогало мальчугана. Он вдруг преобразился, с него мигом слетела напускная солидность. Он быстро заговорил:
Дядя Леня, мне только в темноте чуток страшно. Будто чудище какое на меня броситься может. А немцы? Наоборот, когда в темноте заслышу их разговор, даже легче становится. Вроде бы люди рядом. Прислушаюсь, обойду стороной и дальше, в темень от них. Страшновато, но ничего. Надо иду.
К следующему разу я тебе справку достану. Вроде бы как пропуск у тебя будет, сказал Дубровский. А пока так пойдешь.
У меня документов никто не спрашивает. Если остановят, поплачу немного, что родителей не могу найти. Они всегда отпускают. Я же им не говорю, что мне пятнадцать, говорю, что двенадцать лет. Откуда мне документы взять?
И то правда. Может, без документов тебе даже сподручнее. Ну, айда в дом. Попрощаюсь с Алевтиной и тоже пойду. Мне уже пора.
Они поднялись.
Да, чуть не забыл, спохватился Дубровский. Я там, в записке, об одной женщине написал. Так вот передай Владимиру Ивановичу, что это очень опасная преступница. Она немецкая шпионка. Уже ходила к нам в тыл и убила советского командира. Принесла немцам ценные сведения. За это они наградили ее орденом. Скоро она снова собирается на ту сторону. Ее надо поймать во что бы то ни стало. Запомнишь?