А мне и думать нечего. Я...
Постойте, постойте... Поднимите глаза.
Михаил с трудом оторвал взгляд от поверхности стола и посмотрел на Дубровского. В его серых, чуть расширенных глазах чувствовался испуг, но вместе с тем в них сквозила и решимость.
А откуда у вас листовки со сводками Советского информбюро?
И про листовки я ничего не знаю.
Так. И Лидию Смердову вы тоже не знаете?
Не знаю я никакой Лидии.
Как же так? А брату вашему про какую Лиду говорили?
Михаил Высочин вновь потупил взор. Потом с трудом выдавил из себя:
Есть у меня девушка. Лидой зовут. А вы все Лидия да Лидия. Вот я и попутал.
А какие листовки вы ей давали?
Не давал я ей ничего. Зачем это мне? У меня мать при Советской власти арестовали. До сих пор не знаю, жива ли, погибла ли. Думал, при новой власти спокойнее будет. А вы и меня туда же. Что я вам сделал?
Пока ничего особенного, распространяли антигерманские листовки. Но ведь кто-то взорвал водокачку, кто-то поджег маслозавод. Разве не ясно, в Кадиевке действует партизанская банда.
А при чем тут я? Что, на мне свет клином сошелся?
Не только вы. Есть еще некто Кононенко. Вы его знаете?
При упоминании Кононенко плечи Михаила Высочина как-то сникли. Не поднимая головы, он ответил:
Нет. Кононенко я тоже не знаю.
Еще раз прошу вас подумать серьезно о своем положении. Сейчас я с вами спокойно разговариваю. Но у меня есть средство заставить вас говорить правду. Не вынуждайте меня прибегать к крайностям.
Я говорю правду. Я ничего не знаю про партизан. И никакого Кононенко не знаю.
Могу напомнить. Он был директором совхоза неподалеку от Кадиевки.
Я в совхозе не работал. Откуда мне его знать?
Ну, допустим. А Василия Иванова вы тоже не знали?
Михаил Высочин недобрым взглядом посмотрел на Дубровского.
Так знали или не знали? повторил тот.
Как не знать! Был мужем моей сестры.
А почему был?
Потому что был, да весь вышел. Говорят, расстреляли его...
Кто расстрелял? не унимался Дубровский.
А кто его знает! Он еще до прихода немцев с квартиры исчез. Может, русские и расстреляли.
И сестру вашу тоже?
Не-е. Сестренка вместе с ребенком в эвакуацию поехала.
Кстати, скажите, а почему русские не забрали вас в армию?
Потому и не взяли, что мать моя вроде как враг народа. Арестована при Советах. А детей врагов народа в армию не брали. Про то я вам и толкую, что при Советах я вроде как враг. А теперь, при немцах, тоже, выходит, враг? Сами-то рассудите, каково мне?
Ну, а если вы не враг новому порядку, тогда выкладывайте начистоту, что это за партизанская банда у Кононенко?
Михаил Высочин безнадежно махнул рукой. Больше минуты оба сидели молча. Дубровский думал о том, что, видимо, никакой ловушки здесь нет. Рунцхаймер не имеет никакого отношения к доносу Крючкина. Следовательно, надо постараться скрыть эту подпольную организацию от немцев. А Михаил Высочин, стараясь не показать охватившего его волнения, с ужасом думал о провале группы.
«Неужели сам Кононенко попал к ним в руки? Не может быть. Я же был у него вчера. За один день они не могли его так обработать, чтобы он показал и на меня, и на Лидию Смердову. Постой, постой! А может, Смердова оказалась у них? Но она же ничего не знает про Кононенко».
В памяти мелькали события и лица. Михаил вспомнил, как перед самым
приходом немцев его вызвал первый секретарь горкома партии Михаил Егорович Игнатов. Как после короткого разговора предложил ему остаться в Кадиевке и быть связным между Василием Ивановым и Кононенко. Василия Иванова оставляли в Кадиевке в качестве секретаря подпольного горкома партии, а Кононенко поручили возглавить партизанский отряд.
Правда, связным Высочину быть так и не довелось. На четвертый день после прихода гитлеровцев Василия Иванова схватили гестаповцы на явочной квартире Кротова, куда он заглянул для встречи с подпольщицей Анной Айдаровой. И странно, Иванова забрали, а ее, Айдарову, не тронули. Да и остальных подпольщиков даже не потревожили. Видно, Василий Иванов только своей жизнью распорядился.
Так думал Кононенко, взваливший на свои плечи все руководство городским подпольем, так думали и другие подпольщики. Анну Айдарову проверили на деле и не лишили доверия.
«А может, все же она, Айдарова? размышлял Михаил Высочин. Тогда Иванова, а теперь меня?»
Ну! Ты надумал говорить или в молчанку будешь играть? строго спросил Дубровский, прерывая его мысли.
Михаил Высочин устало поднял голову:
Я что? Я все сказал. Спрашивайте. Ежели что знаю могу. А чего нет того нет. Не ведаю я про партизан.
Подумай! Последний раз подумай. Потом захочешь сказать, да поздно будет.
Я уже все продумал. Кабы знал сказал бы. А так что? Напраслину возводить на себя не буду.
Хорошо, тогда пошли!
Дубровский резко поднялся из-за стола. Михаил Высочин медленно встал со стула.
Быстрее, быстрее! приказал Дубровский, открывая дверь комнаты.
В вестибюле он вернул ключ дежурному и, пропустив Михаила Высочина вперед, вслед за ним вышел на улицу. Под луной скользили рваные хлопья облаков. Легкий ветерок холодил лицо и руки. Кроме полицейского с карабином, дежурившего возле подъезда, никого на улице не было.