А вечером, когда Дубровский и Потемкин ужинали в своей комнате, к ним зашел Макс Борог. Из всех следователей ГФП этот чех наиболее приветливо относился к новому переводчику Рунцхаймера.
Что, дополнительный паек уничтожаете? спросил он с порога, поглядывая на бутылку вермута.
Приходится, раз по половине бутылки на нос дали, ответил Потемкин.
Но ведь еще и по бутылке шнапса.
Так это же на целый месяц.
А ты выполняй предписание.
Какое предписание? не понял Дубровский.
Есть такое. Улучшать питание за счет местных условий, пояснил Макс Борог.
Цап-царап называется, добавил Потемкин и рассмеялся. Это когда на обыске у кого-нибудь будешь бери себе, что плохо лежит.
Присаживайтесь к нам, предложил Дубровский Максу Борогу.
Свои пятьдесят граммов португальских сардин я уже съел. А вот месячный дополнительный паек еще не успел получить. Что там на этот раз дали? спросил тот, не решаясь сесть.
Не густо. По бутылке шнапса.
Про шнапс я уже слышал. А еще что?
Полбутылки вермута, пять пачек сигарет и две плитки соевого шоколада, перечислил Дубровский.
Ничего, не унывай. Сегодня вечером еще подкрепимся в штабе корпуса. Там в двадцать часов большое застолье намечается, пригласили всех наших. Рунцхаймер просил передать, чтобы вы были тоже...
Можно было бы и не ужинать, сэкономили бы, с сожалением проговорил Потемкин.
А если не пойти? спросил Дубровский.
Потемкин и Макс Борог переглянулись.
Нет, пойти, конечно, хочется, но у меня назначено свидание с дамой, пояснил Дубровский.
Ничего. Ваша дама и завтра никуда не денется. А товарищеский ужин не так часто бывает. Хорошее застолье сближает людей, сказал Макс Борог, кладя руку Дубровскому на плечо. Думаю, вы не пожалеете, если пойдете.
И Дубровский не пожалел. Наоборот, он был признателен Максу Борогу за то, что тот уговорил его пойти на товарищеский ужин в штаб корпуса, а потом прихватил его в гости к своему приятелю из армейской разведки, на квартире которого собралась небольшая компания немцев и чехов. За столом сидели и женщины. Одна из них особенно приглянулась Дубровскому.
Ее светлые длинные волосы спадали на плечи, голубые глаза светились задором. Она знала, что молода и красива, и потому гордо держала голову, поминутно улыбалась, показывая ряд небольших белоснежных зубов. Ей было не больше двадцати двух двадцати четырех лет.
Стол был уставлен французскими винами. Закуска была
скромная. Кроме тоненьких ломтиков голландского и бельгийского сыра на тарелках лежали кусочки сала и колбасы. Хлеба не было вовсе. Прислушиваясь к разговорам, Дубровский понял, что эта маленькая пирушка организована в честь той самой блондинки, на которую он обратил внимание. Поначалу он думал, что сегодня ее день рождения, и хотел было предложить оригинальный тост, но из дальнейших высказываний присутствующих убедился, что ошибся.
Армейский лейтенант, сидевший неподалеку от Дубровского, обратился к ней с просьбой:
Светлана! Расскажите нам подробнее, как это было?
Все притихли.
Очень просто, сказала она певучим грудным голосом. В Миллерово комнату снять было нетрудно. Мой паспорт ни у кого не вызвал сомнений. Как-то вечером в кинотеатре познакомилась с одним подполковником, сказала, что вернулась из эвакуации и пока нигде не работаю. После кинофильма он вызвался провожать, попросился в гости. Я пококетничала для вида, но пустила его к себе.
Он хоть красив был, этот русский? прервал ее обер-лейтенант, хозяин квартиры, сидевший с ней рядом.
Светлана жеманно передернула плечами.
Ничего. Так себе. Он работал в штабе армии. Это меня очень обнадеживало. Он пообещал устроить меня на работу в строевой отдел. Правда, туда меня не допустили. Но по его просьбе взяли вольнонаемной в управление тыла армии, где я работала и заводила нужные знакомства.
И продолжала встречаться с этим русским? ревниво спросил все тот же обер-лейтенант.
А почему бы и нет? От него я узнала много интересного. Потом, когда собрала кое-какие сведения, угостила его этиловым спиртом и вернулась обратно.
Дубровский сидел не шелохнувшись, у него пересохло в горле. Ненависть закипала в груди, но он продолжал улыбаться. Теперь он окончательно понял, по какому поводу чествуют Светлану немцы из разведотдела армейского корпуса.
По ее плохому произношению, по тому, как с трудом подбирала она немецкие слова, не трудно было догадаться, что она даже не фольксдойче, а русская. Дубровский невольно вспомнил Татьяну Михайлову юную сталинградку, которая и на втором допросе отказалась отвечать Рунцхаймеру. А когда тот, рассвирепев, начал избивать ее плеткой, швырнула ему в лицо брошюрку с названием «В подвалах НКВД».
После этого ее с диким садизмом истязал фельдфебель Вальтер Митке, но Татьяна так и не выдала тайны, хотя знала совсем немного. Ее расстреляли на рассвете вместе с теми семью «подозрительными», задержанными на вокзале во время облавы.
«Да! Та была наша. Простая советская девчонка. А эта? Откуда берутся такие?..» подумал Дубровский и неожиданно для себя, обращаясь к Светлане по-русски, спросил: