Вскоре выстрелы прекратились. Тишина вновь окутала землю. Лишь скрип саней нарушал шорохи метущейся по степи поземки.
Гнедко свернул с дороги как раз там, где припорошенный снегом санный след вел напрямик к селу Платово.
Часто вздыхая, прикидывал Яков Семенович, насколько растянут они с женой два полных мешка пшеницы. Время от времени он прикрывал веки одолевала дремота.
До родного села оставалось еще километра два, когда конь заржал и, отпрянув в сторону, остановился.
Шо там такое? удивился Яков Семенович и, подобрав полы тулупа, нехотя выбрался из саней.
В трех шагах от лошади, обхватив голову руками, на снегу сидел человек.
«Лишку хватил», подумал старик.
Замерзнешь! Вставай подвезу, потряс он незнакомца.
Но тот беззвучно повалился на бок.
Маты родна. Человик замерз.
Яков Семенович нагнулся, прислушался. Сквозь редкие порывы ветра он уловил хриплое дыхание и, не раздумывая долго, сгреб в охапку безжизненное тело, положил его в сани и погнал Гнедко, впервые настегивая кнутом.
Не сразу подкатил старый конюх к своему дому. Осторожно озираясь по сторонам, он привязал лошадь к известному лишь ему столбику, почти на самом краю села, и, оставив в санях хлеб последнюю надежду на существование, потащил человека задними дворами к своей хате.
С большим трудом престарелый Яков Семенович донес незнакомца до двери. На крыльцо вышла жена. Увидев лежавшего на снегу человека, Мария Захаровна помогла Якову Семеновичу втащить его в комнату.
«За укрывательство советских солдат расстрел», гласил приказ немецкого коменданта, но не об этом думали сейчас старики. Они думали о своих сыновьях, сражавшихся с фашистами.
Яков Семенович вопросительно посмотрел на жену и перевел взгляд на черные усы незнакомца.
Давай, маты, бритву, сказал он и, подняв человека с пола, перенес его на кровать.
В рот скользнули капельки мыльной воды. От их горьковатого привкуса человек очнулся. Перед глазами выплыло бородатое одноглазое лицо незнакомого старика.
Где я?.. прохрипел Долаберидзе.
Знамо где, у людей. Ты не бойсь, не выдам... Свои мы...
Долаберидзе молча обвел взглядом комнату. На мгновение задержал взор на незнакомой женщине, по щеке которой катилась слеза. Вновь посмотрел на старика и уставился на бритву.
Усы сбрить треба. Лежи, сынку, спокойно.
Долаберидзе закрыл глаза. Он терпел, пока тупая бритва неуверенно карябала верхнюю губу, и пытался вспомнить, как попал в эту комнату, к этим незнакомым людям.
Когда, уже без усов, Долаберидзе с жадностью ел предложенный ему хлеб, Яков Семенович сказал:
Ежели что ты наш племянник. Понял?
Долаберидзе
кивнул головой.
А вы-то как же?
Об нас теперича разговору нет... А ну, покажь ноги!
Летчик послушно откинул одеяло. Только теперь он понял, что раздет.
Склонившись над ним, Яков Семенович и Мария Захаровна внимательно разглядывали его ноги.
От ить угораздило. Пальцы совсем темненьки, а по колено як слонова кость усе бело, задумчиво проговорил старик.
И такая неподдельная тоска, такое участие сквозили в его голосе, что Долаберидзе окончательно проникся доверием к этому пожилому одноглазому человеку.
Як рассветае, пиду по хатам. Гусиный жир пошукаю, то ли пообещала, то ли подумала вслух старуха. Ты, хлопец, лежи покойненько, може, заснешь еще... Небось намаялся?
Ох и намаялся, вздохнул Долаберидзе, еле ноги унес.
Унес, да не донес в целости-то. Поморожены они у тебя, ноги-то, назидательно выговорил старик. Тильки ты не печалься. Бог даст, выходим ноги-то. А пока сказывай.. Ты кто же будешь-то?
Летчик я. Из плена бежал.
Ты вроде как бы... кавказец какой... грузинец, что ли? поинтересовался старик, уловив явный акцент.
Угадал, батя. Грузин я по национальности.
Что ж, а мы украинцы все одно советские люди. Зовут-то как?
Григорий.
От ить и имя-то наше. Гриша, значит. А меня Яковом кличут. Яков Семенович, поправился старик. А матку Мария Захаровна. У нас ить меньшого тоже Гришаткой звали.
А сыновья где?
Так ить... знамо где... На хронте с германцем дерутся. Тильки, как пришли немцы, так и замолкли оба. Теперича незнамо, чи живы, чи нет. Мабуть, где так же вот люди выручают, старик вздохнул и задумался.
Жена его уже давно прошла за занавеску, откуда теперь доносились всхлипывания.
Да, у всех горе. Только вы не печальтесь. Придут наши. Возможно, и сыновья отыщутся.
Знамо дело, мабуть, и отыщутся. Тильки когда они придут наши-то. Теперича... более года ждем, дождаться не можем. Дюже намаялись под немцем-то.
Слушай, отец, слушай внимательно. И Долаберидзе начал рассказывать старику о битве на берегу Волги, об окруженной армии Паулюса.
Яков Семенович как-то напрягся. В полумраке комнаты, освещенной керосиновой лампой, все чаще и чаще поблескивал его единственный, наполнявшийся влагой глаз. Старик ловил каждое слово летчика и изредка, когда события захватывали, удивленно повторял:
Ишь, ить как! Знать, недолго нам маяться. Чего ж раньше бы так?
А Долаберидзе все говорил и говорил. Вскоре речь его стала бессвязной, глаза закрылись, глубокий сон сковал тело.