Ты что, Николай? Конечно, знаю. Вместе школу кончали. Свой человек, горячо заговорил Хахалейшвили.
Все вопросительно смотрели на Николая.
Если свой, кто за то, чтобы принять в компанию? спросил Николай у остальных.
Люди молча подняли руки. Поднял руку и Николай. По его тону и по тому, как он держался, Долаберидзе понял, что это признанный вожак.
О побеге больше ни слова. Иногда у стен бывают уши. Все это не так просто. Поживешь, сам увидишь, покровительственно пояснил он.
Долаберидзе разглядел его высокий, крутой лоб, посеребренные сединой виски, тонкие сжатые губы, в которых чувствовалась решимость. По его обветренным загоревшим щекам, по облупившемуся от мороза носу, а также по белым, редко видевшим солнце ушам и шее Долаберидзе интуитивно почувствовал в нем летчика.
Вы летчик? спросил он тут же, желая убедиться в правильности своей догадки.
Нет, танкист, ответил Николай. Здесь почти все танкисты.
Только Саша инженер, сапер, пояснил Хахалейшвили.
Из солнечной Алма-Аты наш Саша, добавил Николай.
И по тому, как он это сказал, по тому, как по-доброму, устало улыбнулся голубоглазый Саша, Долаберидзе почувствовал, что инженер является всеобщим любимцем.
И действительно, что-то привлекательное было в его побледневшем, до наивности безобидном лице. Да и голос у него был бархатный, нежный. И хриплый, с присвистом сухой кашель вызывал особое сочувствие окружающих.
В коридоре послышался шум. Раздались слова непонятной команды.
Сергей, сегодня твоя очередь! обратился Николай к пленному, который дал Долаберидзе телогрейку.
Сергей медленно поднялся с пола и подошел к двери.
А у вас даже банки нет? тихим голосом сказал Саша.
Долаберидзе пожал плечами. Он не понял, о чем идет речь.
Сергей! Прихвати какую-нибудь банку для
товарища, позаботился Николай, когда за дверью послышался скрежет отпираемого замка.
За Сергеем захлопнулась дверь. Николай, обратился к Долаберидзе:
Где сейчас проходит линия фронта?
Восьмого наши освободили Зимовники и продолжали наступать вдоль железной дороги на Орловскую и Пролетарскую.
Далековато топать, сказал один из пленных.
Ничего, Толя, крепись. Выдержим, если отсюда вырвемся.
Вы бежать собрались? обрадовался Долаберидзе. Возьмите меня с собой.
Погоди, друг, до побега еще далеко, прошептал Николай.
Поживешь увидишь, пояснил Саша и опять закашлялся.
Несколько минут сидели молча. Каждый думал, о своем, и все часто посматривали на дверь, за которой не прекращался говор и топот
Наконец вернулся Сергей. В руках у него был небольшой бачок, кусок смерзшегося, заиндевевшего хлеба и отбитая половина стеклянного абажура. Он подошел к небольшому топчану, поставил бачок, положил хлеб и, протягивая Долаберидзе осколок стекла, сказал:
На. Будешь есть пока из этого плафона. Больше ничего подходящего не нашел.
Долаберидзе взял обломок, повертел в руках. Край стекла был острым.
Пленные поднялись с пола, подошли к топчану и начали делить хлеб. Сергей достал из кармана маленькую пилку и, разметив буханку веревочкой, принялся пилить ее на ровные доли.
Саша подставил обе ладони и ловил осыпающиеся крошки. Когда хлеб был распилен, на каждую из порций поровну положили собранные крошки. Затем с величайшей осторожностью разлили по банкам и котелкам кофе. Только лютый голод мог заставить людей есть эту вонючую жидкость.
Долаберидзе попробовал и поморщился. И хотя был голоден, он отставил в сторону кусок плафона со своей порцией. Зато, почти не разжевывая, проглотил сухой, прихваченный морозом хлеб.
После пятой нормы трудновато привыкнуть, сказал Хахалейшвили, увидев брезгливую гримасу на лице товарища.
Ничего, обломаешься. А пока отдай свою порцию Саше. Он у нас самый слабый, посоветовал Николай.
Через несколько минут так называемый завтрак был закончен. За дверью вновь послышался шум.
На работу выводят.
А что заставляют делать? поинтересовался Долаберидзе.
Разное случается, вздохнул Николай. Только нашу камеру все равно не выпустят.
Это почему же?
Николай задумался. Помолчал недолго, как будто вспоминая о чем-то важном, и неожиданно начал не торопясь рассказывать:
Было это почти неделю назад. Томились здесь вместе с нами два морских летчика. Долго мечтали о побеге и наконец выпал случай. Работали мы тогда в «мертвом сарае».
Это где покойников складывают, вставил Хахалейшвили.
Да, штабелями, вроде дров, лежат там замороженные трупы... Ты вот от сегодняшней бурды отвернулся, значит, на день раньше ноги вытянешь. Хотя и с бурдой не намного дольше протянешь. В голосе Николая чувствовалась какая-то безысходная обреченность. Он умолк, глубоко вздохнул и продолжал, Так вот, решили немцы эти трупы за город на лошадях вывозить, а там в ямы закапывать. А нас заставили из сарая выносить да ровно, рядками, на сани складывать. Работа, сам понимаешь, не бей лежачего. Голых негнущихся мертвецов таскать не приходилось? неожиданно спросил Николай.
Долаберидзе молчал. Он оцепенел и от услышанного, и от того, как спокойно, взвешивая каждое слово, говорил об этом рассказчик.