Летчики шли молча. Каждый думал о своем. Они уже свернули на протоптанную в глубоком снегу тропинку, которая вела к общежитию напрямик, через развалины разрушенных домов и небольшие завалы щебня, когда Карлов неожиданно спросил у Бахтина:
Иван Павлович! Вы летали сегодня над Сталинградом?
Летал. А что?
Да вот идем мы сейчас по развалинам, и представился мне Сталинград. Я тоже вел сегодня эскадрилью над городом. А ведь от города одно название осталось. Здесь, в станице, хоть половина хат уцелела. А там? Горы битого кирпича да кое-где одинокие стены с такими дырами и провалами, что в них самолет пролететь может. Огромная рана на земле... Карлов умолк и после небольшой паузы добавил: А я бывал в Сталинграде до войны. Глубоко вздохнув, он задумался, вспоминая что-то далекое, радостное.
А по-моему, Георгий, не скоро ответил Бахтин, эти уцелевшие стены стоят на земле словно памятники. Да, да, именно памятниками величия, стойкости кажутся мне эти стены. Ведь сколько бомб и снарядов обрушил враг на город, сколько шрамов выбито на каждой из стен, а они выстояли. Кончится война. Снова отстроят город. Быть может, станет он лучше, чем был раньше. Но я бы выбрал самую крепкую, самую прочную стену и оставил бы ее стоять на берегу Волги. Пусть напоминает она нашим детям, как отстаивали мы свою землю. Бахтин взглянул на Карлова, потом на Долаберидзе и продолжал: Еще хочется мне, чтобы ни один фашист не удрал из Сталинграда, хочется заставить пленных гитлеровских солдат отстроить то, что они разрушили... И чем больше уничтожим мы завтра «юнкерсов»,
тем быстрее задохнется армия Паулюса.
Ради этого стоит постараться, согласился Карлов.
Эх, и влупим завтра сальским летунам! воскликнул Долаберидзе, подкручивая черные усики. Он поскользнулся и тяжело навалился на Бахтина.
Ну и медведь же ты, Долаберидзе, еле удержавшись на ногах, сказал тот.
Вместе с Карловым они рассмеялись. Дальше пошли молча.
Ты что, кацо, замолчал? спросил Бахтин.
Я тебя, как отца родного, лублу, а ты меня медведем назвал, надулся Долаберидзе.
Да ты что! Никак обиделся? удивился Бахтин.
А ты думал, тебе всо можно?
Брось, кацо, я же тебя тоже люблю. И Бахтин, встав на цыпочки, обнял своего обидчивого друга.
Они уже подошли к общежитию, где жил лейтенант Карлов, Бахтину и Долаберидзе нужно было идти дальше.
Пойдем к нам, пригласил Карлов товарищей, я вам на баяне поиграю.
Нет, Георгий, надо отдохнуть перед вылетам, отказался Бахтин.
Да... жалко рана вставать нада, а то пошел бы. Харашо, Георгий, играешь, Долаберидзе дружески хлопнул его по плечу. Ну, пойдем, варабэй адиннадцать, обратился он к Бахтину.
Друзья улыбнулись. «Воробей одиннадцать» позывной капитана. Во время полета в наушниках часто можно было слышать торопливую скороговорку:
«Я воробей одиннадцать. Я воробей одиннадцать. Как меня слышите? Прием». И летчики в шутку звали иногда Бахтина «Воробей одиннадцать».
Попрощавшись с друзьями, Карлов открыл дверь и сквозь клубы пара вошел в общежитие. Это была большая деревенская хата с двумя окнами и низким потолком. Ярко горели три керосиновые лампы «летучая мышь». Справа, вплотную прижатые к стене, тянулись сбитые из досок нары, на которых бугрились аккуратно заправленные одеялами матрасные тюфяки. За длинным столом, у самых окон, задернутых черным коленкором, сидели несколько человек. Двое играли в шахматы, другие забивали «козла» и при этом с такой силой стучали костяшками, что на шахматной доске подскакивали фигуры, а один, пристроив маленькое зеркальце на самом краю стола, брился.
Увидев командира эскадрильи, летчики встали. Здесь были «старые», уже воевавшие воздушные бойцы, о чем красноречиво говорили ордена, сверкавшие на их гимнастерках. Только двое шахматистов на днях прибыли в полк из летной школы и считались молодыми. Правда, всем им и молодым, и старым едва перевалило за двадцать. Поэтому двадцативосьмилетний Георгий Карлов и по возрасту, и по облику резко выделялся среди летчиков своей эскадрильи.
Ну, топорики, что повскакивали? Садитесь! разрешил Карлов. Он присел на нары и начал стягивать унты.
«Топорики» шутливое выражение командира эскадрильи. Перенял он его еще в летной школе от своего инструктора, который называл так курсантов за их неумение держаться в воздухе.
Окончив в 1939 году летную школу, Карлов сам стал инструктором в Мелитопольском авиационном училище и тоже на чал называть некоторых курсантов «топориками». Произносил это Карлов всегда в шутку, ласковым голосом, и никто на это не обижался.
Летчики сели на придвинутую к столу скамейку.
Сыграли бы что-нибудь, товарищ командир, попросил сержант Семенюк, намыливая щеку.
Можно и поиграть, согласился Карлов.
Он снял с себя комбинезон, натянул унты и встал, расправляя под ремнем гимнастерку. Кто-то уже вытаскивал из-под нар баян.
А петь будете? спросил Карлов.
Не дожидаясь ответа, он уселся поудобнее на табурет, растянул меха и, склонив голову набок, ухом почти касаясь баяна, как бы прислушиваясь к протяжным звукам, заиграл.