чтобы уничтожить врага самым лучшим способом, который я знал.
По-моему, я накрыл ее руку своей и сказал что-то типа: «Все будет хорошо». Помню, что даже тогда я испытал чувство разобщенности, которое удержало меня от обращения «мамочка» или «мамуля». Я не понял, что Стрела уже сидела в нас обоих. Мать посмотрела на меня сердито, оттого что кто-то может верить в такие глупости, и ответила примерно так: «Ничего подобного. Ты еще ребенок и даже не представляешь, о чем говоришь».
Моего отчима не было там, чтобы показать мне, как отражать Стрелы, подобные этой, поэтому они пронзили меня и, как я понял позже, застряли достаточно глубоко. А потом я убедился, что он тоже не знал, как защитить от этого врага себя или меня.
То послание, которое несли Жалящие Стрелы в ту осень и зиму, повлияло на меня так же сильно, и даже еще сильнее, чем послание летних певцов на берегу реки. Помню, как сидел в школьном кафетерии один, пытаясь вытащить Стрелы или хотя бы как-то спрятать их, чтобы так же добродушно подшучивать надо всем, как это с легкостью делали мои друзья.
Помню, как стоял утром в пижаме на кухне нашего старого фермерского дома, мне было тогда лет пять шесть, когда двое мужчин в фетровых шляпах и длинных плащах пришли узнать, где мои родители. Они задавали какие-то вопросы, на которые я отвечал неизменным «не знаю». Наконец они с отвращением отвернулись и сказали на прощание: «А ты не очень-то много знаешь, приятель».
Были и другие Стрелы за эти годы, которые ранили так же глубоко. Стрелы, которые сообщали, что у меня слишком большие уши и что покинувший нас отец ни разу не позвонил и не написал. Мой отчим, который был ковбоем, говорил моей маме, что я городской ребенок; а еще один отчим как-то исчез и никогда больше не появлялся. Была девочка, в которую я влюбился, а любить не смог (для близких отношений нужно открытое сердце, а мое было сковано неосознанным страхом и горем) и поэтому позволил ей уйти; а также полная неразбериха в том, какую профессию я хочу получить или к чему имею способности. Стрелы летели, и казалось, что все бьют в одно и то же место, давая понять, что я один в этом холодном, безразличном мире. И даже если были те, которые попадали не туда, я оставался уверен в своем безысходном одиночестве. Мне хотелось, чтобы послания были хотя бы последовательны и несли с собой весть о том, что этот мир совершенно ужасное место.
Помню, как однажды зимним днем, мне было в то время чуть за двадцать, я пришел постоять на том мосту через речку, которая казалась мне такой волшебной, когда я был ребенком. Это было спустя два года, как я вернулся домой из колледжа. Я проучился больше пяти лет и все эти годы пытался уловить Романтику в вечеринках, алкоголе, наркотиках и уверял себя, что вокруг меня происходит что-то стоящее. Я боялся, что если упущу какую-то возможность, то мимо меня пройдет волшебство и я разминусь с ним навсегда. И на какое-то время Стрелы, казалось, оставили меня в покое, так как я находился в постоянном ожидании «что-то вот-вот произойдет». Так много разочарований скрывалось за иллюзией, что настоящая жизнь еще не началась. Стрелы не тревожили меня до тех пор, пока безразличный административный работник не вложил в мои руки диплом, даже не подняв на меня глаз, и я, стоя за воротами колледжа, не пришел к выводу, что меня здесь больше ничто не держит.
Я стоял там ноябрьским днем, глядя вниз на маленький темный поток, окаймленный безжизненной серой растительностью и бесцветной опавшей листвой. Вода равнодушно текла, минуя преграды из листьев и прокладывая свой путь, будто утомленная необходимостью постоянного движения. Во многих местах ее поток, несмотря на небольшое сопротивление, успокаивали зимние завалы. В нескольких сотнях ярдов справа от меня стоял наш старый фермерский
дом, пустующий, с большой дырой в крыше. Амбары, сараи и загоны для скота, которые давали ему возможность существовать, исчезли. Сорная трава беспорядочно разрослась на месте когда-то радовавшей глаз пшеницы. Усталость от всего этого навалилась на меня в тишине, сменившей августовских певцов тех далеких лет.
Помню чувство острой боли в груди, которое я заглушил холодной злостью. Я подумал, что был полным дураком все эти годы, когда верил в то летнее послание. Прямо передо мной в свете дня предстала реальность, какой она, очевидно, была всегда. В этот момент я перестал верить в обман. Загадочная Любовь и Любимая моего детства были ложью.
Теперь я знаю, что тем днем впустил последнюю Стрелу в свое сердце и позволил ей пройти его насквозь. Я сделал это, чтобы уничтожить слезы горя, которые доказывали бы, что я что-то потерял. И все же Вечный Зов по-прежнему звучал во мне. Лишь спустя годы я понял, что сам убил его или попытался сделать это. Если бы я позволил чувству утраты, которое я испытывал, вылиться вместе с моими слезами, то ищущий зов того далекого лета вернулся бы. От боли, которую я ощущал внутри, я отгородился стеной бесчувственности, отказываясь слушать Вечный Зов и даже извратив осеннее послание: что-то потеряно, но снова вернется.