«Черт побери, сказал я, дело ваше: не хотите, так и не соглашайтесь. Однако подумайте: у вас всего месяц. Через три дня будет слишком поздно».
На следующий день они снова приходят и предлагают по пять рублей.
«Десять рублей, и ни копейки меньше».
На второй день они возвращаются и предлагают по восемь рублей.
«По десять рублей, голубчики! По десять рублей!»
На третий день они приходят, готовые отдать по десять рублей каждый.
«А вы ручаетесь, говорят они, что нам ничего не будет?»
«Ручаюсь, что никто даже не заметит отсутствия хотя бы одного дерева».
«А вы скажете, что нам делать, прежде чем получите от нас деньги?»
Следует вам сказать, что русские крестьяне чертовски недоверчивы. И это неудивительно: их ведь так часто обворовывают.
«Охотно, отвечаю им я. Итак, мы договорились: по десять рублей с избы, если я вызволю вас из беды».
«Договорились».
«Так вот, у нас сейчас ноябрь. Глубина снежного покрова четыре фута. Санный путь установился. Пусть каждая семья срубит в дальнем лесу столько сосен, сколько у нее пошло на постройку, привезет их в ближний лес и воткнет в снег. Они, правда, упадут во время оттепели, но оттепель начнется только в мае, так что, когда управляющий приедет, он никакого обмана не заметит».
«Это хороший совет, сказал самый старый крестьянин, ей-Богу, хороший».
«Ну, так давайте по десять рублей с избы».
Никто не торопился доставать деньги.
«Послушайте, промолвил тот же старик, а может, достаточно будет по пять рублей?»
«Договорились же по десять; десять рублей и никак иначе».
«А теперь, когда мы получили ваш совет, что будет, если мы не дадим вам
ничего?.. Я это просто так спрашиваю, из любопытства, вы же понимаете».
«Если вы мне ничего не дадите, мошенники, то вот что я сделаю: когда управляющий приедет, я подойду с ним к первой попавшейся сосне и скажу ему»
«Я же пошутил, произнес крестьянин, вот вам десять рублей, господин становой, и покорно благодарю».
Каждый дал мне по десять рублей. Спустя три недели сосны в ближнем лесу стояли так же густо, как прежде. Управляющий приехал; ему показали сосны, стоявшие на своих местах, и вырубку в дальнем лесу. Он уехал, пребывая в убеждении, что помещику сделали ложный донос, и об этом никогда больше не было речи. Правда, год спустя меня назначили исправником, и я уехал из Саратовской губернии в Тверскую, где живу и теперь.
А как у исправника, воображения у вас столько же, сколько его было у вас как у станового?
О, вы слишком много хотите узнать в один день! ответил мой собеседник, и на его лице появилась хитрая улыбка, характерная для русского чиновника. Будучи сам исправником, я рассказал вам, что делают становые; обратитесь к становому, и пусть он расскажет вам, что делают исправники. Но все равно, добавил он, признайтесь, что все эти крестьяне отъявленные разбойники: если бы мне не удалось доказать им, что я хитрее их, они украли бы у меня мои две тысячи рублей!
XXXVI. ПРИГОВОРЕННЫЕ К КАТОРГЕ
Я обещал вам рассказать не только о становом, но и об управляющем, однако позвольте мне приберечь управляющего на потом: у нас еще будет случай вернуться к нему. Не беспокойтесь, из-за этой задержки вы ничего не потеряете.
Сегодня я поведу вас в одну из санкт-петербургских тюрем; завтра партия каторжников отправляется в Сибирь, поэтому поспешим.
Подобно тому как становой рассказал нам о своих подвигах, теперь, в свою очередь, по моей просьбе заговорят заключенные и расскажут о своих преступлениях. Возможно, вы проведете параллель между мошенничествами одного и преступлениями других.
Я попросил у начальника полиции разрешения посетить тюрьму и побеседовать с несколькими приговоренными к каторге. Он не только дал мне на это позволение, но и предоставил в мое распоряжение провожатого, у которого был приказ к начальнику тюрьмы.
Я условился встретиться с этим человеком в десять часов утра в кафе, расположенном в пассаже, который выходит на Невский проспект.
Когда я прибыл туда, он уже ожидал меня.
Мы сели в дрожки и отправились в путь.
Тюрьма находится между Гороховой и Успенской улицами, так что мы добрались туда за одну минуту.
Мой провожатый представился и предъявил приказ начальника полиции. Получив в сопровождающие тюремного надзирателя, располагавшего связкой ключей, мы пошли вслед за ним по коридору. Он открыл дверь, за которой оказалась винтовая лестница; мы спустились по ней ступенек на двадцать, после этого он открыл другую дверь, и мы оказались во втором коридоре, находившемся, судя по тому как сочились сыростью его стены, ниже уровня мостовой.
Там тюремщик поинтересовался у моего спутника, кого из арестантов я предпочел бы увидеть. Мой провожатый, прекрасно говоривший по-французски и служивший мне одновременно переводчиком, перевел мне этот вопрос.
Я ответил, что никого из них не знаю и потому хотел бы предоставить выбор случаю, лишь бы этот арестант был из числа тех, кого приговорили к каторге.
Тюремщик открыл первую попавшуюся дверь.
В руках у него был фонарь, а я и мой провожатый держали в руках по свече. Поэтому небольшая камера, куда мы вошли, оказалась прекрасно освещена.