Но Панин, более робкий, выдвинул два возражения: первое поспешные действия могут погубить все, ведь даже если удастся поднять Санкт-Петербург, то это будет лишь началом гражданской войны, поскольку под рукой у императора военная крепость Кронштадт и три тысячи гольштейнских солдат, не считая полков, идущих на соединение с армией; второе отсутствие императрицы лишает заговор его главной силы, ибо, чтобы поднять гарнизон, ее присутствие совершенно необходимо.
Так что он советовал ждать и на следующий день сообразовываться с обстоятельствами.
Высказав это мнение, он отправился спать.
Была уже полночь.
Княгиня Дашкова ей было тогда восемнадцать лет надевает мужское платье, одна выходит из дома и направляется туда, где, как ей известно, обычно собираются заговорщики. Там находится Орлов с четырьмя своими братьями. Она объявляет им об аресте Пассека и предлагает действовать немедленно. Все с воодушевлением соглашаются.
Алексея Орлова, простого солдата, из-за шрама на лице прозванного Меченым, человека невероятной силы, ловкости и решительности, посылают к императрице, чтобы передать ей записку, которую он должен проглотить в случае, если его схватят, и которая содержит лишь следующие слова:
«Приезжайте! Время не терпит!»
Другие заговорщики должны были подготовить восстание и, в случае неудачи, обеспечить императрице возможность бегства.
В пять часов утра Орлов и его друг Бибиков зарядили пистолеты, обменялись ими и поклялись, что даже при самой крайней опасности они не воспользуются этим оружием, а приберегут его на случай провала предприятия, чтобы убить друг друга.
Княгиня Дашкова ничего не приготовила для себя и, когда ее спросили, какого рода смерть она предпочитает, ответила:
Мне незачем думать об этом: это дело палача, а не мое.
Императрица, как нам известно, находилась в это время в Петергофе.
Она поселилась в уединенном павильоне, построенном на канале.
Этот павильон, как мы уже говорили, был связан каналом с Балтийским морем. Пришвартованная под окнами лодка ожидала лишь сигнала, чтобы выйти в море.
Что касается императора, то он был в Ораниенбауме.
Уже с давних пор Григорий Орлов, посещая по ночам императрицу, брал с собой в качестве сопровождающего своего брата Алексея. Он делал это с двоякой целью: прежде всего Алексей заботился о безопасности брата, а кроме того, знакомился со всеми закоулками императорского парка. Так что Алексей прошел к императрице, пользуясь теми же паролями, какими пользовался его брат, чтобы пройти к ней, и проник в ее спальню.
Екатерина тотчас проснулась и увидела его вместо Григория. Она вскрикнула от изумления.
В чем дело? спросила она.
Алексей протянул записку, которую ему поручено было передать ей. Она взяла записку, развернула и прочла слова: «Приезжайте! Время не терпит!»
Она подняла глаза, чтобы потребовать объяснения, но Алексей уже исчез.
Императрица оделась, спустилась вниз и отважилась сделать несколько шагов по саду.
Остановившись там, она в полной растерянности стала ждать, не зная, куда ей идти, как вдруг к ней галопом подскакал какой-то всадник.
Это был Алексей.
Вот ваш экипаж, сказал он, указывая на запряженную карету, во весь опор приближавшуюся к ней.
Императрица побежала навстречу карете, держа за руку свою наперсницу Екатерину Ивановну.
Вот уже два дня эта карета по приказу княгини Дашковой стояла наготове на соседней ферме; на случай же, если императрице придется бежать, вместо того чтобы ехать в Санкт-Петербург, были приготовлены перекладные.
Каретой, запряженной восемью степными лошадьми, управляли два почтовых ямщика, которые не знали, кого они везут.
Но, в конце концов, куда я еду? спросила Екатерина, садясь в карету.
В Санкт-Петербург, ответил Алексей, там все готово, чтобы провозгласить вас императрицей.
Впрочем, когда мы пишем эти строки, перед глазами у нас письмо Екатерины, адресованное Понятовскому. В этом письме она сама рассказывает о своем бегстве из Петергофа.
Предоставим же ей слово. Письмо это любопытное и мало
кому известное. Мы добавим потом к ее рассказу то, о чем она сочла уместным умолчать.
«Я была почти одна в Петергофе, при мне находились только служанки, и, казалось, все меня забыли. Дни мои проходили в тревоге, поскольку я знала, что затевается ради меня и что замышляется против меня. 28 июня, в шесть часов утра, ко мне в спальню входит Алексей Орлов, будит меня, подает мне записку и говорит, чтобы я вставала и что все готово. Я спрашиваю его о подробностях, но он исчезает.
Я не колеблюсь. Быстро одеваюсь, не тратя времени на туалет. Спускаюсь, сажусь в карету; Алексей садится туда вслед за мной.
У дверцы, переодетый лакеем, стоит другой офицер. Третий, ехавший навстречу мне, появляется за несколько верст до Санкт-Петербурга.
За пять верст от города я встречаю Орлова-старшего с князем Барятинским-младшим. Князь уступает мне место в экипаже, так как мои лошади выдохлись, и мы направляемся в казармы Измайловского полка. Там не видно никого, кроме дюжины солдат и барабанщика, который начинает бить тревогу. Но вот появляются солдаты, они лобызают мне ноги, целуют мои руки и одежду, называют меня спасительницей. Двое из них приводят под руки священника с крестом и начинают приносить присягу. Когда с этим покончено, меня просят сесть в карету. Священник с крестом идет впереди. Мы едем в Семеновский полк. Весь полк выходит нам навстречу с криками Виват!. Мы едем в Казанскую церковь, и там я выхожу из кареты. Появляется Преображенский полк, тоже с криками Виват!. Солдаты этого полка говорят мне: