Кевин сунул руку в карман и вытащил оттуда сильно поцарапанную очковую линзу. Он поглядел сквозь нее на гору. Склон был теперь совершенно черным абсолютная тьма на фоне заполняющегося звездами неба.
Слушая древнюю легенду в изложении мистера Киркпатрика, мальчик начал забывать о своих распухших губах и синяке под глазом.
Существует пророчество, продолжал учитель. Звучит оно примерно так. Пламя взметнулось выше, и он заговорил:
« На границе дня и тени Вечный мир и схватка вечна, Жизнь сменяет сон беспечный На границе дня и тени».
Что это означает? спросил кто-то.
Это значит, сказала Николь Паттерсон, всегда знавшая все обо всем, что, если утро не наступит, мы будем спать вечно и никогда не проснемся.
Что-то в этом роде, сказал мистер Киркпатрик, подняв брови.
Бертрам бросил в огонь пластмассовую вилку:
Глупые индейцы, сказал он. Что они знали? Вилка изогнулась в агонии медленной, мучительной смерти в огне.
Мне кажется, они немало знали, сказал мистер Киркпатрик, потому что на этом история не заканчивается. Теперь сумерки уступили
место ночной тьме, и на лице учителя заплясало пламя костра. А с ошметками жвачки в волосах он и вовсе становился похожим на шамана индейского знахаря. Есть еще одно место, в пятидесяти милях к западу отсюда. Оно называется Дьявольской Чашей Пунша. Это огромная впадина шириной в целую милю, похожая на воронку от метеорита, а в самом ее центре высокий каменный столб, сотни футов в высоту. Этот столб называется Троном Сатаны.
И что? спросил Хэл.
А вот что, сказал мистер Киркпатрик. Около века тому назад два астронома открыли кое-что невероятное. Они обнаружили, что дважды в году, на восходе, кончик тени Божьего Гномона указывает как раз на Трон Сатаны.
И когда же? спросил Джош.
Я знаю! выпалил Кевин. «На границе дня и тени». Должно быть, имеется в виду весеннее и осеннее равноденствие. Это единственное время, когда и день, и ночь длятся двенадцать часов.
Учитель улыбнулся широкой улыбкой шамана.
Джош саркастически ухмыльнулся в ответ:
Как удо-о-о-обно, что завтра как раз двадцать первое сентября, день осеннего равноденствия. Признайтесь, мистер Киркпатрик, это все ерунда, верно?
Да! с облегчением согласился Бертрам. Я знал это. Знал с самого начала.
Может быть, сказал учитель. А может быть, и нет. С этими словами он поднялся и вылил в огонь ведро воды. Сладких снов! пожелал всем мистер Киркпатрик, когда дым с шипением вознесся к небесам.
В небе было больше звезд, чем Кевин когда-либо видел. Достаточно, чтобы небо казалось невозможно глубоким, а вселенная невероятно огромной. В прошлом году мальчик делал десятистраничный доклад о вселенной. Где-то там, на краю пространства, скрывались сверхновые звезды и квазары. В каждой галактике были миллионы звезд, а самих галактик было больше, чем людей на Земле. Сама мысль об этом могла заставить человека осознать незначительность собственных проблем.
Любого человека. Кроме Кевина.
Ты заходишь или как? спросил Джош. Он уже удовлетворил свой интерес к величию природы и сидел в их маленькой палатке, читая комиксы. Палатка постепенно наполнялась комарами и мотыльками, кружившими вокруг фонарика. Мидас, стоявший у самого входа, оставил его открытым.
Кевин не мог повернуться к горе спиной: его преследовало ощущение, что гора смотрит на него. Легкий ветер шелестел листвой, и мальчик представил себе, что, если бы гора была живой и могла дышать, она бы производила именно такие звуки.
«Посади свое воображение на привязь, сказал у него в голове голос мамы, прежде чем оно тебя куда-нибудь утащит».
Мечтатель вышел из оцепенения и полез в палатку.
Только послушай! сказал Джош, переворачивая страницу журнала комиксов. Стероидного Мстителя засосало в черную дыру, он попал на сорок лет назад и случайно убил своего отца.
Не может быть, сказал Кевин. Тогда он бы не родился.
В том-то и штука! Теперь он может родиться только в том случае, если сам станет своим отцом.
Жестоко! То есть ему придется жениться на собственной матери.
Джош пожал плечами:
А нечего шутить с пространством и временем!
Кевин застегнул сетку от комаров. Размышляя о событиях прошедшего дня, мальчик поймал себя на мысли, что тоже хочет, чтобы его затянуло в черную дыру и выбросило в какой-нибудь совсем другой вселенной. Он забрался в спальный мешок и уставился в потолок, гадая, видит ли его гора сквозь тонкий синий винил.
Мечтатель лежал на спине, и его мозг жгла идея, которой вскоре понадобилось вырваться наружу через его рот:
Я залезу на гору, сказал Кевин, еще не понимая, что не шутит.
Мечтай! сказал Джош, возвращаясь к своим комиксам.
На этом бы и остановиться, но мысль грызла не хуже боли в глазу и губах. Не хуже насмешек однокашников, до сих пор звучавших в голове.
Прямо сейчас и залезу, сказал Кевин, и плевать, что меня накажут. К восходу я буду там стоять на вершине и махать вам всем рукой. Я даже покажу Бертраму средний палец.
Джош направил свой фонарик другу в лицо, и тот зажмурился.
Ты что, серьезно?
Если хочешь, присоединяйся! отозвался мальчик.