«Кто сделал это?» спросил я пораженно.
Дамочка мучительно смутилась. «Так, какой-то. Вообще смертный. Исключительно плебейский вкус». И не подумал ухаживать, услышал я за ее словами, за ее смущением. Дурочка, подумал я. Он живой, в нем солнце. Не обижайся.
В нем так много жизни. Избыточно. Чрезмерно. «Плебейский вкус»? Просто не от мира сего. Молод, увидел я. Хрупок. Полон тепла? Любви? Возможностей?
Скоро умрет, увидел я. Вот что. А это знание разве не Зов? Кали, Бовами, Геката, я слышу, я его слышу! Я еще не безнадежен! Я слышу Зов живого когда не слышит почти никто! В моем призрачном бытии еще есть смысл! Я его помню! Я еще Хозяин!
Ты, еще до встречи, умудрился меня осчастливить одним своим существованием на свете.
Я пришел к тебе наяву. В сумерки, где тени живых скрадывали отсутствие наших теней. Кто же приходит к живому наяву? Я шел тебя убить. Я знал, что не убью.
Тебе было семнадцать. Сколько помню, тебе никогда не было больше двадцати. Детская круглая рожица. Чистые, яркие глаза. Черновик великого художника а ты стал бы великим к тридцати, ты стал бы очень известен к двадцати пяти. Дар сиял сквозь тебя, как солнечный свет сквозь стекло, но я видел, что ты не доживешь до его зрелости. Зрение Хозяина ночи иногда невыносимая пытка.
Ты разглядывал меня с бесцеремонным любопытством. Нашел себе забавную модель? У меня был такой нелепо-декадентский вид? Или ты тоже что-то видел во мне?
Продайте мне какой-нибудь ваш этюд, сказал я.
Берите так, улыбнулся ты и пожал плечами. Я же не художник, я учусь на архитектора. Вы первый, кто польстился на мою мазню.
У вас замечательная манера, сказал я. Поверьте, я кое-что смыслю в живописи.
О, конечно! воскликнул ты, смеясь. Вас же, я думаю, то и дело просят позировать художники посерьезнее меня! У вас на редкость интересное лицо.
Да, рисовали, я тоже улыбнулся, не показав клыков. Рисовали, было дело. Один, подающий надежды лет восемьдесят назад. Другой, довольно знаменитый лет сто назад. Третий, великий, дивная кисть лет двести тридцать назад, но рисунок не сохранился. А я сохранился. Жаль. Этот рисунок стоил больше, чем я. Но вам я позировать не стану.
Ага! радостно закричал ты, как мальчишка, поймавший на слове. Все же боитесь, что я изуродую своей замечательной манерой вашу необыкновенную физиономию?!
Вот еще, сказал я, сдерживая смешок впервые за сто ближайших лет. Просто для упомянутой унылой физиономии ваш лучезарный стиль вряд ли подойдет.
Ты, тоже смеясь, протянул мне руку: «Какая холодная ладонь! Вы озябли?» и я узнал, каков на ощупь июльский полдень. Мы рассматривали твои акварели. Я грелся в твоем доверии и любви к людям, как кот в солнечном пятне а с твоих наивных и прекрасных этюдов сияли полуденные небеса, которые я начал забывать.
Мы были друзьями под утро.
Ты станешь великим художником, сказал я, прощаясь.
Льстец, отменный льстец! хихикнул ты. Я чуял тонкий запах беды, исходящий от твоих волос, но июль в твоей крови пахнул сильнее. Я не мог тебя отпустить. Мне хотелось
быть тебе братом, стражем во мраке. Как я мог лишить живых нескольких минут твоего бытия?
Хотя живым-то было наплевать. Я слишком поздно это понял. Тебя ведь интересовало только солнце. Ты рисовал небо, которое в одночасье стало людям глубоко безразлично. Тебя утомляла толпа; я знаю днем, когда я не мог охранять тебя, ты лежал на траве и смотрел на облака или бродил по улицам под дождем. Один. Но сошелся со мной именно потому, что я знал всему этому цену и солнцу, и облакам, и дружбе, и одиночеству.
Ты умел молчать как и я. Жаль, что я не мог посмотреть, как ты пишешь искусственный свет лгал тебе, как и мне, мешал, отводил глаза. Тебе нужна была только абсолютная правда солнца ну, это уже без меня, как ни печально. Ты звал меня днем; позднее понял, что я не приду и мы бродили по городу ночами, по улицам, по снам, по воспоминаниям. Ты долго не замечал границ между Инобытием и твоей явью уж слишком верил тому, что видел.
Сколько тебе лет? спрашивал ты, вдруг кое-что заподозрив и тщась себя успокоить.
Да, я не твой ровесник.
Я старше города, смеялся я. Веришь?
Нет! Да! Почти
Ты был мой младший брат, мое смертное дитя. Несколько лет. Кроме тебя ничто не существовало для меня; я убивал между прочим, но начал слышать и слышал многое На мир живых валился кошмар, а я тянул и тянул твое время. Шла Мировая война. Я приходил к тебе ледяными ночами; ты сидел у холодного камина. Теперь ты был постоянно голоден, бедный живой я приносил тебе ресторанный ужин и смотрел, как ты его ешь ты поражался моим возможностям возможностям вора, между нами, но об этом я помалкивал. А ты еще пытался со мной поделиться, милый смертный
Мне надо было убить тебя тогда. Я видел, я чуял витающие над тобой отчаяние, беду, насилие а вместо этого боялся, что ты умрешь от голода. Ты осунулся и повзрослел. Как-то раз даже сказал: «Это ведь не может продолжаться всегда?»
Я не знал. Хозяева совершенно лишены дара предвидения относительно человеческого мира вообще. Вот даль твоей карьеры мне была отчетливо видна. Кажется, и тебе тоже. У тебя с предвидением все было в порядке.