Около комендатуры Аркадий остановился и закурил. Машина должна была заскочить еще и на склад, а только потом вернуться за ним. В это время внимание Аркадия привлекла фигура молодого монашка, Серафима, одного из «фигурантов» к которому его попросили присмотреться. Месяца полтора-два назад Валдис Маруцкис указал младшему политруку на немного странного молодого человека, и предложил с ним познакомиться и сойтись поближе. Серафим появился в этих краях незадолго до освобождения. Дело в том, что о прошлом монаха не было практически ничего и ни у кого, а это уже было подозрительно. «Понимаешь, Аркадий, если бы этот Серафим был агентом Сигуранцы[1], у него была бы железная легенда. А так только туман. Это подозрительно. Проверить надо». таким напутствием закончился инструктаж особиста. Аркадий понимал, что есть такое слово «надо», тем более Маруцкис не приказывал, а именно просил, поэтому
политрук и не мог отказать старшему товарищу. Нет, если бы такой приказ исходил от Макара Корнеева, Могилев-Подольского особиста, нашел бы как вывернуться, отказаться, пусть и гнобил бы, гад, но Валдис Янович гадом не был.
Монах приближался, немного подволакивая ногу. Эта травма, полученная несколько лет назад, оставила после себя вечную хромоту, но Серафим никаких палочек, тростинок и прочих приспособлений не признавал. Молодой монах говорил, что травмы и болезни это наказания, которые Господь посылает на людей за грехи, а ему тем более напоминание о грешной жизни, от которой он отказался, и которую более не помнит. Аркадий считал, что такие мысли более пристали старику, нежели молодому парню, но что тут попишешь, работам с тем материалом, что имеется. Сошлись с монахом они довольно просто на религиозном диспуте. Серафим оказался парнем начитанным, знающим, когда же его оппонент заговорил о сути религии, сразу же определил, что тот воспитывался в армянской христианской церкви, чем удивил политрука, еще более удивил, когда монах объективно и толково объяснил разницу армянского христианства и православия, конечно же, с точки зрения того, что правота находится у православных, но все-таки так корректно, что никаким образом армянскую церковь не обидеть.
Вообще-то я атеист, комсорг, так что могли с армянской церковью не церемонится. произнес тогда Григорянц. Но ответ монаха его удивил:
Армянская церковь одна из первых христианских общин, добившихся признания государства. Её путь долог, полон великих подвигов во имя веры, заслуживает большого уважения. Эта церковь душа армянского народа. Как я могу говорить о ней неуважительно? Это не уважать и вас, да и себя тоже.
Именно эту корректность молодого монашка Аркадий и сделал отправной точкой в их отношениях. На честный вопрос Серафима, на что ему нужны эти религиозные беседы, ведь советская власть стала беспримерным противником религии, он ответил честно, что церковники это да, другая сторона баррикад, религия опиум для народа, но по влиянию на умы людей у церкви накопился огромный опыт, почему же не перенять лучшее, что есть в этом вопросе, да еще и сразу же уколол монаха, мол, православие тоже много переняло от язычества в борьбе за души населения на Руси. Они продолжили спор, но вежливо, подбирая аргументы и апеллируя не к эмоциям, а к разуму и логике.
Наверное, молодой монашек почувствовал в комсомольце-собеседнике способность слушать и слышать оппонента, политрук приводил всегда точные доводы, которые говорили о его подготовленности и старательной работе со множеством первоисточников, пусть и несколько однобоком, но вот критика религии шла точно по наставлениям политорганов, а наставления эти были достаточно толковыми. Так у них и завязались не то чтобы дружеские отношения, но и не просто знакомство. При встречах и дискуссиях они пробовали друг на друге какие-то важные аргументы, но при этом оставались предельно корректными, не переходили на лица. Аркадий не интересовался прошлым монаха, чувствовал, как тот сразу же закрывается от подобных вопросов броней непонимания, мол, теперь у него только другая жизнь, а то, что было, то прошло. Валдис Янович политрука только похвалил, когда он рассказал, что пытается восстановить биографию монаха по косвенным данным, которые могут пробегать в ходе дискуссий и бесед. Но дело продвигалось совсем медленно. Правда, были и другие поручения, которые были выполнены намного быстрее.
День добрый, отец Серафим! приветствовал политрук подошедшего монаха.
Сколько говорить вам, брат мой, что я никакой не «отец», ибо рукоположения в сан священника не проходил, а мой сан диакона слишком незначителен, дабы мирянам именовать меня «отцом». Доброго здравия вам, товарищ Аркадий. монах был как всегда немного многословен. А вот в слове «товарищ» все-таки не удержался, чуть прыснул ядом.
Что в чертогах небесных творится? поинтересовался политрук.
С чертогов небесных на твердь земную был прислан дождь. в тон ему сообщил Серафим с легкой улыбкой. Но твердь земная устояла, на сей раз.
Оппонент уловил тонкую иронию, которую заключали в себе слова монаха. Они не так давно сошлись в споре о Потопе, который был в Междуречье делом регулярным и только стороннему наблюдателю-иудею мог показаться событием вселенского масштаба. Но Серафим ловко вывернулся, сумел историю подмять под религиозный контекст, объясняя эту историю с потопом совершенно в другом ключе, нежели представлялось политруку. Интересно, как монашек вывернется из этой дискуссии? Вопросы и аргументы он подготовил заранее, поэтому готовился насладиться очередным интеллектуальным противостоянием.