Отчего вы, Лаврик, такой скучный? Не надо грустить, сказала Лелечка, проходя под руку с Лавриком.
Я не грушу. Но отчего же мне веселиться? Что я значу? Если ко мне и относятся хорошо, обращают на меня какое-либо внимание, то только из-за Ореста Германовича, а сам по себе что я?
Сами по себе вы очаровательное существо. Вы можете быть талантливым, у вас все впереди; и чем же вы хотели бы быть в 18 лет?
А вот этот француз, он же не старше меня, а между тем он вот танцует, и неплохо Он сам по себе имеет значение, все на него смотрят.
Это потому, что все слепы. Если бы они понимали что-либо, все бы смотрели на вас, повернувшись спиной к сцене.
Вы это говорите только для того, чтобы меня утешить. Я знаю, что я вовсе не красивый; да притом даже если бы я был красив, как вы говорите, что проку в этом, раз я в счет нейду?
У вас хорошая память вы помните мои слова, сказанные в Славянке. Вы сами себя так поставили, что в счет нейдете.
Так что, вы думаете, что это дело поправимое?
Нет ничего непоправимого на свете.
Лаврик нагнулся, целуя Лелечкину руку, а сама Лелечка, не отнимая руки, другою тихонько вынула из сумки письмо, написанное Лаврентьеву, и, передавая его Лаврику, сказала: Вот, прочтите это дома.
Что это? Письмо? Ко мне?
Как видите.
И писали его вы?
И писала его я. Что же в этом странного?
Елена Александровна! воскликнул было Лаврик, но тут, смеясь и грохоча, вернулись Иней и Лаврентьев, неся свертки с сандвичами и другими съестными припасами.
Хотя неясный, голубоватый свет фонарей не располагал, казалось бы, к шумному веселью, однако громкие голоса, смех и легкие крики доносились со всех сторон.
Не слышно было только голоса Полины Аркадьевны, которая давно уже забралась за ширмы и вела интимную беседу, полулежа на коленях Инея.
Лаврентьев, сидя рядом с Лелечкой, продолжал влюбленно шептать:
Вы не можете себе представить, как ужасно провел я вчерашний день. Я положительно не мог найти себе места, не видя вас, и между тем, когда я думал, что сегодня вас увижу, меня снова охватывало беспокойство. Я никогда не чувствовал ничего подобного.
Вы говорите, Дмитрий Алексеевич, что меня любите; неужели же вы никогда не любили до сей поры?
Нет, ответил простодушно офицер.
Лелечка тихонько рассмеялась и, положив руку на его рукав, тихо сказала:
Какой вы милый!
Отчего же вы смеетесь?
Вы не обижайтесь, но всегда немного смешно, когда взрослый человек, к тому же военный, признается в том, что он никогда не любил. Мне очень нравится ваша непосредственность.
Я говорю правду.
Я вам верю и очень благодарна за это.
И у Елены Александровны явилось быстрое и непреодолимое желание утешить, наградить, сделать что-нибудь приятное этому милому мальчику, который так откровенно и наивно признался ей в любви.
Дмитрий Алексеевич, сказала она, теперь еще нет двух часов, исчезнемте незаметно и поедемте кататься!
Лаврентьев, ничего не отвечая, успел только пожать Лелечкину руку, потому что к ним подошел Лаврик и попросил Елену Александровну
на два слова.
Ну, что это, Лаврик! еще вы будете заниматься аудиенциями! Ведь установлено же, что вы в счет нейдете. Какие же вам еще два слова?
Елена Александровна, я очень прошу вас, продолжал настаивать Лаврик. Вы мне позволите сделать сейчас то, что я должен сделать дома?
Я что-то не понимаю, о чем вы говорите.
Ну, прочитать письмо.
Какое?
Ах, вы уже позабыли! Ну, то, которое вы мне дали, которое я должен прочитать дома. Разве оно не имеет никакого значения? Я думал для меня оно стоит целой жизни.
Вы не ошиблись, оно имеет, конечно, большое значение, ответила Лелечка рассеянно и вдруг, взглянув на часы, лукаво окончила: Вы можете его прочесть в половине третьего. А теперь не следите за мной и ничему не удивляйтесь.
Выждав минуту, когда все особенно интенсивно заняты были своими делами, Лелечка и Лаврентьев незаметно вышли. Они одевались за вешалкой, весело торопясь и смеясь, будто собирались красть яблоки. Они быстро взбежали по лестнице, так же быстро вышли на улицу, и, только дойдя до первого угла, Лелечка остановилась, будто от радости не могла дальше идти.
Боже мой! прошептала она. Как хорошо. Вот они, восторженные глаза!
И Лаврентьев понял по лицу своей дамы, что ее можно и даже должно поцеловать.
Когда пробило половина третьего, Лаврик, поспешно выйдя за ту же вешалку, где только что одевалась Лелечка с Лаврентьевым, вынул скомканную бумажку, шуршавшую все время у него в кармане, и прочитал: «Милый, милый! Я много думала, и должна сказать вам, что я вас люблю. Завтра в четыре часа встретимся в Гостином дворе. Я все, все скажу вам. Целую вас крепко, а письмо разорвите».
Но Лаврик письмо не разорвал, а опускаясь на низкую табуретку, стал покрывать поцелуями клочок бумаги, будто он целовал нежные щеки самой Лелечки.
Глава 10
Он, действительно, был братом Елены Александровны, хотя никогда у них не бывал, неизвестно, где, как и чем жил, и вообще, в семействе считался крестом, о котором предпочитали не говорить.
Положение семейного креста не отнимало у этого молодого человека беззаботности и хорошего расположения духа, а наоборот, придавало только большую остроту его сарказмам, направленным против семейных и всяческих основ, а в частности почему-то против женского сословия, которое он считал главным носителем всяких лицемерных и стеснительных традиций. Может быть, в нем погибал Свифт или Щедрин, но пока что он больше напоминал неглупого хулигана.