Английский смех носит всегда хороший, семейный характер. Объектом своим он избирает разные глупые истории с толстыми старичками, собаками, лошадьми и даже неодушевленными предметами. Англичанин острит не торопясь, так сказать, смакуя, и обследует «осмеиваемое» со всех сторон. В английском смехе чувствуются спокойствие, сытость, самодовольство и полное отсутствие какой-либо нервозности. Он прост и здоров. Американский смех, представителем которого является у нас Марк Твен, носит тот же характер.
Италия, кажется, не смеется совсем. Декамерон итальянская улыбка XVI века. С тех пор не слышно ничего. Может быть, итальянцы и смеются под шумок, но смех свой сохраняют для домашнего обихода и за границу не экспортируют.
Поляки смеются много, но чаще всего собственному остроумию. Остроты их всегда вертятся на почве светской любезности и носят полиняло-рыцарский характер.
В польской литературе юмористов мало. Сенкевич только в маленьком рассказе «Та trzecia» вдался немножко в эту область.
О японцах ничего не известно.
Китайцы смеются в большой кулак, но с нами каламбурами не делятся
Таково приблизительно «расовое» подразделение смеха.
Вспомните, как смеются ваши знакомые или случайные встречные, с которыми вам пришлось похохотать. А если нету вас личных наблюдений, то я сообщу вам свои, которые можете потом проверить. Они «с ручательством» (как говорят в Гостином дворе про гнилые перчатки).
«Ха-ха-ха!» смех открытый, смелый, с полным сознанием твоего права на существование. Этим смехом смеются генералы, старые дядюшки, от которых ждут наследства, и уездные исправники. Из женщин только актрисы на ролях комических старух.
«Хо-хо-хо!» смех зловещий, ничего доброго не предвещающий. После него всегда следует ожидать фразу: «Однако!» Или: «Да кто же это вам позволил?» Диафрагму подобный смех сотрясает очень мало. Смеются таким звуком недовольные начальники и карточные игроки, сделавшие искусственный ревене на козырях. Женщины так никогда не смеются.
«Хе-хе-хе!» смех подлый. Диафрагма почти спокойна, и психических причин почти нет. Это смех низшего перед высшим, смех без веселья, от страха или от подлости. Это единственный смех, который имеет цель. Так смеются в классе, когда сострит немецкий учитель, и чиновники перед начальством. У женщин же этот смех имеет совершенно особое значение: в замедленном темпе он в большом ходу у пожилых «гранддам» и означает снисхождение с сознанием собственного достоинства.
«Хи-хи-хи!» смех застенчивый, преимущественно
женский. «Хи-хи-хи как вам не стыдно!»
Так смеются еще сельские учителя из семинаристов и школьники, подстроившие кому-нибудь гадость.
Таковы звуковые подразделения смеха. Но есть еще смех «беззвучного бешенства». Им смеются герои Пшебышевского.
Есть еще какой-то «смех сквозь слезы» Есть смех сущая бестолочь. Например, «она х-хо-ххо-тала» Лишина.
Есть смех шекспировских злодеев и братьев-разбойников, почти беззвучный, угадываемый только по неестественно осклабленному рту и сотрясению плеч.
Ах, много, много разного смеха на свете Но есть один, при воспоминании, о котором становится жить теплее.
Этот смех без причины, самоцельный, и тихий, и звонкий, весь сияние, весь светлая радость бытия. Он звенит в сердце серебряным колокольчиком, зовет и будит уснувшую душу, и все, кто слышит его, начинают тихо и радостно улыбаться.
И старые одинокие люди, которых жизнь закрутила и отбросила далеко от живого счастья, вспоминают об этом смехе в длинные зимние вечера, и не слышат, как скребется за шкафом мышь, и не видят, что гаснет тусклая лампа, и смотрят, улыбаясь, в темноту надвигающейся ночи.
Так смеются лампа моя гаснет так смеются маленькие кудрявые дети
[1] От нем. Witz шутка, острота.
Человекообразные
«Сказал Бог: сотворю человека по образу Нашему и по подобию Нашему»(Бытие I, 26).
Вечно было в нем искание Бога и в признании, и в отрицании, и не меркнул в нем дух Божий вовеки.
Путь человека был путь творчества. Для него он рождался, и цель его жизни была в нем. По преемству духа Божия он продолжал созидание мира.
«И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ея, скотов и гадов и зверей земных по роду их»(Бытие I, 24)
Затрепетало влажное, еще не отвердевшее тело земное, и закопошилось в нем желание жизни движущимися мерцающими точками коловратками.
Коловратки наполнили моря и реки, всю воду земную, и стали искать, как им овладеть жизнью и укрепиться в ней.
Они обратились в аннелид, в кольчатых червей, в девятиглазых, с дрожащими чуткими усиками, осязающими малейшее дыхание смерти.
Они обратились в гадов, амфибий, и выползали на берег, и жадно ощупывали землю перепончатыми лапами, и припадали к ней чешуйчатой грудью. И снова искали жизнь и овладевали ею.
Одни отрастили себе крылья и поднялись на воздух, другие поползли по земле, третьи закостенили свои позвонки и укрепились на лапах.
И все стали приспособляться, и бороться, и жить.
И вот после многовековой работы первый усовершенствовавшийся гад принял вид существа человекообразного. Он пошел к людям и стал жить с ними. Он учуял, что без человека ему больше жить нельзя, что человек поведет его за собой в царство духа, куда человекообразному доступа не было. Это было выгодно и давало жизнь. У человекообразных не было прежних чутких усиков, но чутье осталось.