Яким, помолясь богу, сел за стол, пригласил и Лукию с собою садиться. После нескольких вареников он заговорил как бы сам с собою:
Видишь, какая на свете правда. Отдать бедного одинокого человека в москали, а жену, сироту убогую, пустить по миру. Нехорошо меж людьми делается! Добро, что она еще богобоязненная, ищет себе кусок хлеба трудами честными. А другая бы на ее месте и при ее красоте и молодости пропала! С душою и телом пропала навеки.
Разве Лукия московка? спросила Марта, вслушавшись в слова Якима.
Московка, ответил Яким, не подымая головы.
Бесталанная! А может, муж твой, Лукие, пьяныця, ледащо було?
Ледащо! ответила Лукия.
Яким поднял голову, посмотрел на Лукию и сказал:
Так туда ж ему и дорога.
И я так думаю, Лукие! сказала Марта. Боже, сохрани и заступи, пресвятая дево, нашу бедную сестру от лихого да ледачого мужа. Мы вот с Я кимом, благодаря богу, часточку прожили-таки на свете; правда ну, да смолоду чего иногда не случается
Ну, завела теперь свои гусла сказал Яким полушутя, полусурово. Да вашу сестру если б не попомять хорошенько, то и добра не видать.
Ну, да вы хороши. Негде правды спрятать Отак всегда заговорюся с ним и не вижу, что мой Марочко давно заснул. Она бережно закрыла его чистою простынкой и присела, перекрестясь, к столу около Лукии, сказавши: Годуйся, Лукие! Ты не смотри на него! Он у меня всегда что-нибудь ворчит. Такой уж зародился никчеменный.
И она взглянула, ласково усмехаясь, на мужа. Яким и виду не показал, что заметил ее улыбку, только погладил усы рукою.
Полдник кончился, все встали из-за стола, помолились богу, и Марта, собирая со стола посуду, сказала Лукии:
Ты бы, Лукие, пошла в другую хату та отдохнула с дороги. Теперь там никого нету, все ушли в село на музыки.
Спасыби вам. Я не очень устала. А ей, бедной, весьма нужен был покой или по крайней мере уединение.
Ну, где же таки не устала! Ведь, шутка сказать, от Липового до нас будет, я думаю, верст сорок. Как ты думаешь, Якиме?
Сорок будет, ответил Яким.
Яв Ромне переночувала.
Ну, та хоть и переночувала, а спочить тебе все-таки не пошкодыть, сказала Марта, как бы инстинктом угадывая душевную усталость Лукии.
То я пойду и одпочину немного, сказала Лукия, отступая к порогу.
Постой же, я тоби покажу хату, сказала Марта и вышла в темные сени. Потом отворила противоположную дверь светлицы и ввела Лукию в просторную чистую хату.
Ляж отут на полу или на лави та отдохни немного, Лукие.
Спасыби вам, сказала Лукия.
А Марта вышла из хаты, притворивши за собою двери.
Лукия, оставшися одна, кругом оглянулася, как бы уверяясь, что она одна в хате. Упала на лаву, закрыв лицо руками, тихо и горько зарыдала. Она плакала не от горя и неведения, ее прежде пожиравшего, но от полноты душевной радости. Она уверилась, что дитя ее здорово и что люди, принявшие его, люди добрые!
Господи! она проговорила. Благодарю тебя, святая матерь божия! Благодарю тебя, святая заступнице! Благодарю тебя, моя единая утешительнице! И она снова залилась слезами. Приходя в себя, она ходила по хате, тихо плакала, ломая свои исхудалые загорелые руки.
А как ты думаешь, Марто? сказал Яким своей жене, оставшись одни в светлице. Я думаю, что наша новобранка честного, хорошего роду дочка.
И я думаю, Якиме, сказала Марта, вытирая миску, что она честного роду. Худого человека сразу угадаешь. Та видишь, она такая сумная. А може, это так, с дороги.
Ни, не с дороги, я думаю, а она бесталанная и сама знает свое бесталанье. Когда ты выходила за полуднем, то она взглянула на Марочка и заплакала. Я спрашиваю: «Чего ты плачешь?» А она мне и говорит: «И у меня было дитя, та бог прибрал». Так вот оно что.
Бедная! Ей только и радости, что дитя оставалося на свете, и того бог лишил. А не говорила, хлопчик чи дивчина?
Хлопчик, сказал Яким и задумался.
Марта, поставивши миску в м и с н ы к, села на лаве и тоже пригорюнилась. Через минуты две молчания, вздохнувши, Марта спросила у Якима:
А как ты думаешь, Якиме, отдавать ли нам Марочка в школу или нет?
Розумная голово! Подумала ли ты, что говоришь? Теля еще бог знает где, а ты уже и довбню готовиш ь, сказал Яким почти сердито.
Ну, вот уж и рассердился я так только сказала.
То-то вы все так говорите, цокотухи, а того не подумаешь, что еще бог пошлет завтра. Школа, школа вещь, коли ты хочешь знать, не малая. Вот, например, у Таранухи учили, учили сына, а вышло что? Пьяныця и любостяжатель.
Ну, ты уже когда рассердишься, то с тобою и рады нету! сказала Марта, вставая со скамьи. У тебя и спросить ничего нельзя. Ну, коли не хочешь отдавать в школу, то сам учи.
Я-то буду учить его письма, сколько сам, грешный, разумею. А вот чтобы ты его сначала научила!
А я его чему научу? Нехай соби здоров росте та счастливый буде. Мое дело женское, чему я его научу?
Чему? Тому, чего ты и сама не знаешь: всему доброму! Вот что! Ты теперь у него мать, так учи его, когда он, даст бог, заговорит, молиться богу. А я, посмотревши, как он будет молиться, и письма святого выучу. И псалтырь ему свою святую, умираючи, передам.