«Мадам! О, мадам! Наконец-то!..» От Селестин и в парке не укрыться. Что там? «Письмо, мадам! Письмо! Может быть, то самое, которого вы ждали!» Ждала, но ей-то не говорила. До всего сама дознается. «Вот, мадам, смотрите!» Так и есть от госпожи начальницы института. Пеняет, что задержалась. Что не возвращаюсь. С просьбой моей обратилась к государыне императрице. Ответ самый благожелательный: оставить за Нелидовой её комнаты в институте. Только в институте не в Гатчине. Ведь спрашивала, нельзя ли в том домике глинобитном, что Николай Александрович Львов по приказу государя всем приближённым распорядился построить. Ни слова будто и не было вопроса. Значит, Петербург. Охта... Впрочем, теперь какая разница.
Селестин! «Я здесь, мадам! Я знала, что вы меня тотчас же позовёте». Как долго нам собираться? «Как собираться, мадам? Куда?» Боже милосердный! Конечно же, в Петербург куда же ещё! «Не в Гатчину? Опять в монастырь?» Опять вы за своё, Селестин. Вы положительно хотите меня раздосадовать. Какой монастырь! Что вы называете монастырём? Это же институт благородных девиц. «Вот-вот, мадам, во Франции их так и называют монастырями для благородных девиц». Но вы же знаете, там нет никаких монахинь! «Как нет? Конечно, есть. Просто их немного и занимаются они одним рукодельем. Они неграмотные и потому не могут учить девиц. Но если их заменят на других, то получится настоящий французский монастырь, куда вы, мадам, и торопитесь вернуться. Но почему, почему, скажите вы мне, вы не можете добиться другой квартиры? Более достойной. Без этих девиц, наконец, в одинаковых безобразных платьях, козловых башмаках и нитяных перчатках». Когда я носила эти платья, они не казались мне безобразными. Напротив. «Но что девочка понимает в изяществе и моде? И вообще одинаковые платья положено одним солдатам!» И нитяные перчатки это на каждый день. На праздники у всех воспитанниц есть лайковые. «На праздник! Как в семьях бедных горожан, где берегут единственное на всю жизнь парадное платье». Селестин, вы становитесь невозможны, и вообще я хочу получить ответ на вопрос, когда мы сможем тронуться в путь.
«Уложить два тощих чемодана вы же не брали
сюда настоящего гардероба, мадам, и три шляпных коробки!» У меня и нет такого гардероба. «А мог бы быть. Но на такую работу мне хватит двух часов». Вот и великолепно. Поспешите же! «Поспешить! Но ведь дело не в чемоданах, а в лошадях. На каких именно мы поедем? О них надо договориться, попросить управляющего». Ни в коем случае! Мы поедем на почтовых. Надобно, чтобы кто-нибудь добрался до станции и уговорился с ямщиками. «На почтовых? Вместе с нищими чиновниками и помещиками от трёх крестьянских душ? Мадам, это немыслимо! Я сейчас же иду к управляющему». Я запрещаю это вам, Селестин! Достаточно, если нас довезут до почтовой станции. Вы окончательно решили вывести меня из терпения. «И это значит, что мы будем ночевать на этих отвратительных станциях? » Естественно. А как же иначе? «Мадам! Вы скрыли от меня, что в письме есть листок от госпожи гофмейстерины». А ты успела его увидеть. «И прочесть. Да-да, мадам, вы можете возмущаться, но мой долг доставлять вам наибольше удобства, и я не отступлюсь от своих обязанностей, как бы вы ни гневались. Письмецо от гофмейстерины можно показать местному начальству и получить казённых лошадей. Так будет быстрее, удобнее мадам, вы не девочка! и дешевле». Селестин! «Бог мой! В конце концов, я забочусь и о своих боках тоже, мадам. Я не уверена в исходе своих хлопот, но не могу от них отказаться!»
Возок, как ни удивительно, нашёлся. Не слишком тёмный и не слишком душный. Сравнительно новая обивка поглотила настоявшиеся запахи конского пота, кожи, дёгтя. Но всё равно на разъезженных подтаявших колеях его швыряет во все стороны, как рыбацкий чёлн в непогоду. На станциях никакой еды, кроме водки и самовара. Селестин не успела толком запастись провиантом. Но это не страшно лишь бы скорее: пока не наступила ростепель.
1838 год... Сколько времени пустого, бессмысленного. Селестин, как долго жила ваша тётушка в своём лотарингском замке? «Долго, мадам. Едва ли не тридцать лет». И чем она занималась? «Разве я вам не говорила, мадам, она забрала с собой все рисунки и эскизы господина Фальконе, его записки и рукописи. Всего этого набралось очень много». И что же? «Мне писали, что она целыми днями перебирала эти свои богатства. А рядом лежали её аккуратно свёрнутые рабочий передник, косынка и все инструменты». Просто лежали? «Просто лежали». Она служила заупокойную мессу по человеку, которого любила. Это прекрасно! «Это неразумно, мадам, когда её мастерство могло ей приносить большие доходы». Разве ей не хватало денег на жизнь? «На жизнь да. Но кроме...» А кроме ничего и не нужно. Я лишена и этой возможности. Несколько десятков, пусть даже сотен коротеньких писем, которые нельзя вынести на свет Божий, и необходимость скрываться с именем императора, которого все поминают только дурным словом. Это так несправедливо. В конце концов, было столько добрых намерений... «Которыми остаётся мостить ад, мадам. Именно так все и считают».