Всего за 399 руб. Купить полную версию
Секрет был прост: Аркадий словно становился ребенком, смеясь со своим подопечным, а ругая давал понять, что видит в нем маленького взрослого, с которого и требует соответственно. Никогда не оставлял вопросы без ответов. Не закрывал глаза ни на одну его беду, даже самую маленькую. Юноша этот, светлый обликом и спокойный сердцем, был словно чудесный алебастровый рыцарь, у которого мальчик не родной собственной матери, уголек в серебре всегда мог найти защиту и участие. Как они, казалось, любили друг друга и как эта любовь сожгла одного из них дотла.
2. Инквизитор
Сущевская полицейская часть
Гость был худ, как скелет, но статен; густые седины его бесконечно колыхались, точно кабинет полнился сквозняками. Багрово-золотые одежды, тоже колышущиеся, доходили до пят, но пола не касались ведь высокий силуэт парил над паркетом на расстоянии примерно пальца. Именно эта деталь осушила горло K., пригвоздила к нёбу язык, согнала последнюю дрему с рассудка. Потерев кулаком щеку, он попытался сглотнуть. Выше рука не поднималась, даже в крестном знамении, словно отсохла.
Ты звал меня, слуга закона, сказал старик.
Речь его была словно литая. Каждый звонкий согласный он неуловимо усиливал, из-за чего «з», «н», «л» и прочие звуки напоминали звенья цепи. Собственно цепи тоже имелись: одна, тяжелая и длинная, опоясывала одеяние, перекрестьем шла по груди. Крупный, мерцающий алмазами крест покоился на цепи потоньше той, что в два нахлёста обвивала длинную сухощавую
шею.
K. открыл рот, но из горла вылетел только хрип. То не был ужас, благоговение, неверие потрясение,
лишь оно. Шевеля губами, глядел он на старика, парившего все так же недвижно и теперь это стало ощутимо обдававшего уличным холодом. Нет, не уличным сильнее. Он наполнял полости костей промозглым ветром; он покрывал столешницу в местах, где старик только что положил ладони, кружевом изморози. Кружево это было не цветочно-витиеватым, как рождественский лес на окнах, но тревожно-изломанным, как битое стекло. Колючий узор неумолимо ширился, множился, полз все ближе к рукам K. Только вокруг блюда со свечой золотился еще островок теплой полированной древесины.
Да собравшись, произнес наконец K. и, вытянув дрогнувшую руку, поймал на пальцы несколько капель воска. Да, я звал наверное.
Воск из-под сáмого пламени обжег, кожу засаднило но нужно было проверить. Боль окончательно убедила его: он не спит; и лед, и старик все настоящее. Напоминало, по правде говоря, старую книжку, любимую у матери; и даже не одну книжку, а вообще все, что выходило из-под пера одного обожаемого ею англичанина. Но правильнее было ведь еще посмотреть, послушать. К. нервно про себя усмехнулся: изумительно, что получается строить логические цепочки и вообще хоть чуть-чуть думать в эту минуту, под этим взглядом, в глубине которого переливаются серебристые от лунного света проруби!.. Запавшие глаза старика блеснули ярче, а стол тихонько затрещал: лед вдруг уплотнился. Предостережение «Не смей, не смей умничать пред моим ликом».
Кто бы вы ни были, пролепетал K., я рад, что вы пришли. Не зная зачем, он опять протянул руку, в этот раз навстречу. Вы поможете в моей беде правда?
Старик еще раз качнулся, с брезгливым выражением опустил взгляд на ладонь К. Пожатия не случилось, не случилось, впрочем, и удара только ногти и плоть под ними ожгло все тем же колким льдом, и пришлось отдернуть руку, с шипением тряхнуть ею в воздухе. Краснота быстро спала. Старик засмеялся, тихо и скрипуче.
Не упрямишься, прошелестел он. Не споришь. Не обороняешься. И сам зажег свечу. Он убрал со стола ладони, спрятал за спину и вдруг, развернувшись, поплыл к стоящему в углу шкафу. Мне это по душе, не то что прочие. Хорошо. Он бегло, будто даже лукаво глянул через плечо. Я Дух Рождественского Правосудия. Мое орудие Тайна. И сегодня я в твоем распоряжении. Но сначала
Остановившись перед затворенными дверями шкафа, дух вытянул руку и погрузил прямо в правую деревянную створку, точно нож в масло. K. не представлял, что он там ищет, а спросить не решался. Шкаф предназначался для личных вещей, но сейчас там вроде не было почти ничего, кроме меховой накидки и шапки
Расскажи мне, зачем я тебе нужен, продолжая неспешно что-то нащупывать, велел старик. Голова его опять повернулась к K. В чем ты повинен, раз изменил обычным для смертных методам и убеждениям? В чем таком, что я услышал твой зов?
Под взглядом этим язык К. вновь прилип к нёбу. Во-первых, поворот вышел противоестественным, на добрый совиный полукруг; человеческая шея бы от такого хрустнула, сломалась. А во-вторых, было очевидно: ответ духу, скорее всего, известен, а вопрос лишь некая проверка. К. не стал медлить, не отвел глаз и, сложив на коленях руки, точно провинившийся ученик, произнес самое простое, правдивое:
Десять лет назад я кажется, предал нынешнего моего начальника, очень хорошего человека. Неожиданно этого показалось мало, и слова посыпались сами, заскользили с губ, как стая щенков по льду. Начальником мне он тогда не был, а человеком хорошим уже был, сильно другим, правда, нежели ныне, а я