В бурные зимние дни капитана постоянно видели на берегу, где он поводил носом, чуя бурю, как будто находился еще на палубе и готовился встретить ее достойным образом.
В одно дождливое утро, увидав, что народ бежит к морю, он тоже отправился на берег, отвечая сердитым ворчаньем семье, пытавшейся удержать его дома. Среди черных лодок, врезавшихся в песок на берегу, выделялись на фоне свинцового, пенистого моря группы людей в синих блузах и развевающихся от ветра юбках. Вдали на туманном горизонте мчались, точно испуганные овцы, рыбацкие лодки с почти спущенными и почерневшими от воды парусами, выдерживая отчаянную борьбу с волнами и обнажая киль при каждом прыжке перед тем, как войти в порт, обогнув группу красных скал, отполированных водою, среди которых шипела желтая пена желчь разъяренного моря.
Одна лодка без мачты перебрасывалась с волны на волну, как мячик, по направлению к опасному месту. Народ кричал на берегу, видя лежащий на палубе экипаж, подавленный близостью смерти. В толпе шли разговоры о том, чтобы выйти на лодке из порта навстречу этим несчастным, бросить им канат и притащить на буксире к берегу; но даже самые смелые люди не решались привести этот план в исполнение, глядя, как бушует море, наполняя все водное пространство жидкою пылью. Всякая лодка, вышедшая из порта, погибла бы, прежде чем гребцы успели бы взмахнуть один раз веслами.
Эй, кто за мною? Надо спасти этих несчастных!
Это был грубый и властный голос капитана Льовета. Он гордо стоял на отекших ногах, со сверкающим и смелым взглядом, и руки его дрожали от гнева, вызванного в нем опасностью. Женщины глядели на него с изумлением. Мужчины расступались, образуя вокруг него широкий круг, а он безбожно ругался, размахивая руками, точно собирался наброситься с кулаками на всех окружающих. Молчание этих людей возмущало его, как будто он стоял перед непокорным экипажем.
С каких это пор капитан Льовет не находит в своем городе людей, которые вышли бы за ним в море?
Он произнес эти слова, как тиран, который видит, что ему не повинуются, или как Бог, от которого отворачиваются и бегут верующие. Он говорил по испански, а не на местном диалекте, что служило также выражением его слепого гнева.
Здесь, капитан, крикнуло разом несколько дрожащих голосов. И протолкавшись в толпе, в кругу появилось пять стариков, пять скелетов, иссушенных бурями и непогодою, прежних матросов из экипажа капитана Льовета, связанных с ним пережитками чувства подчинения и любви, созданной совместным сопротивлением опасности в море. Одни из них вышли, волоча ноги, другие подпрыгивая, как птицы; у некоторых глаза были широко раскрыты, и зрачки глядели тускло от старческой слепоты, и все они дрожали от холода, несмотря на то, что были одеты в шерстяные куртки, а шапки были надвинуты на двойные платки, обмотанные вокруг висков. Это старая гвардия спешила умереть вместе со своим кумиром. Из толпы выбегали женщины и дети и бросались к старикам, удерживая их. Дедушка! кричали внуки. Отец! стонали молодые женщины. А смелые старички оживились, точно умирающие лошади при звуках военной музыки, оттолкнули руки, хватавшие их за шею и ноги, и крикнули в ответ на вопрос своего командира: Здесь, капитан.
Морские волки со своим кумиром во главе проложили себе путь в толпе, чтобы спустить на воду одну из лодок. Они раскраснелись и обессилели от напряжения; шеи их вздулись от гнева, и все усилия привели лишь к тому, что лодка сдвинулась к морю на несколько шагов. Разозлившись на свою дряхлость, они попытались сделать еще одно усилие, но толпа воспротивилась их сумасшествию, напала на них, и старики исчезли, растащенные родными в разные стороны.
Оставьте меня, трусы! Я убью каждого, кто дотронется до меня! зарычал капитан Льовет.
Но народ, обожавший капитана, в первый раз проявил насилие над ним. Его схватили, как сумасшедшего, не слушая его мольбы
и оставаясь равнодушными к его проклятиям и ругательствам.
Погибавшая лодка, лишенная всякой помощи, мчалась навстречу смерти, подбрасываемая волнами. Она была уже близка к скалам, она должна была сейчас разбиться среди вихря пены. И этот человек, который относился всегда с полнейшим презрением к жизни себе подобных, кормил акул целыми племенами негров и пользовался страшною, зловещею репутациею, бешено вырывался теперь из дюжих, державших его рук, проклиная людей, не позволявших ему рискнуть жизнью для спасения этих чужих людей, пока силы не оставили его, и он не разрыдался, как ребенок.