После бифштекса, редиски, макарон, «колясок», «джин-физ» и «виски соуер», вина и не знаю чего еще заказываем бренди. Брент требует «Наполеон», никак не меньше. Опрокидываем стаканы огненная вода! В конце концов кое-как поднимаемся на задние конечности: пора и по домам. Вытаскиваю пятидолларовую банкноту, надо же оплатить хоть часть ужина, однако богач отводит мою руку. Счет составил восемнадцать долларов. Ты только представь: восемнадцать! Мне почти неделю вкалывать. А этот малый даже ни к чему не притронулся! Выкурил за едой сигару, потом еще одну, а когда догорела запалил от нее третью. Ладно, его дело.
Набиваемся в «паккард» и рвем на искрящийся огнями Бродвей. Как всегда, издали он великолепен и как всегда, разочаровывает, стоит забраться в самую гущу веселья. En route заглядываем в бар опрокинуть по стаканчику. Брент пытается сделать заказ по-французски. Бармен, эдакий раскормленный ирлашка, смотрит на него пустыми глазами и спрашивает, на каком языке тот изъясняется. Попробуй-ка сам, закажи «прицеп» по-французски! Или любой другой из крепких напитков. Ну ладно, с этим разобрались. Сходим по ступеням и попадаем в «Силвер Слип-пер», где, судя по рекламе, обслуживает не кто-нибудь, а самые распрелестные телки в мире. И верно: кроме них, в зале почти никого. Полуобнаженные танцовщицы загораются при нашем появлении, точно лампочки. Похоже, с клиентурой у них напряг. За вход берут медный четвертак, за выход уже бумажную двадцатку. «Всего пятачок за танец!» сулят афиши, и это верно. Да только танец минуты
на две, если не короче. Музыка играет без остановки. А кружась с восхитительной красоткой, быстро перестаешь замечать тихие щелчки, когда сменяется мелодия. Как счетчик в такси. Внезапно партнерша любезно интересуется, не купишь ли ты еще одну ленту билетиков. Отваливаешь за нее доллар, а через восемь с половиной минут нужно приобретать новую. Присаживаешься перевести дух. Угощаешь девочку банановым пирогом, стаканом кока-колы или апельсинового сока. Милашки вечно голодны и страдают от жажды. Но никогда не бывают пьяными. Закон запрещает продавать в подобных местах даже пиво. Бедняжкам не разрешается садиться за столики только рядом, на перила. Ничего, за едой они дотягиваются и оттуда. Удивительно, как им еще позволяют курить. Или трахаться. Та, которая досталась мне, с невинным взором поинтересовалась, для чего я сюда пришел. «Переспать, конечно». Танцовщица вскочила с оскорбленным видом. «Давай убирайся», отмахнулся я. Красотка не ушла наоборот, присосалась ко мне, как пиявка.
Ну вот, истратив около восьми долларов Брента, я все-таки проматываю пару своих кровных. И вдруг понимаю: хватит с меня. Все эти лапочки просто мечтают, чтобы их затащили в постель, но сперва им захочется перекусить, потом прокатиться на машине, то да се чую, раньше рассвета до их трусиков не доберешься.
Уже на улице выясняется: мы забыли, где оставили машину. Парковать-то приходится за кварталы до Бродвея, столько вокруг автомобилей. Долго мы бродили по разным закоулкам, выискивая роскошный «паккард» Брента. И вот наткнулись. Начали грузиться. Тут появляется какой-то хмырь и подруливает к двум бабенкам у ограды. Без лишних слов бьет одну из них в челюсть, срывает с плеча сумочку и вытряхивает ее содержимое в канаву. Потом наносит еще удар для верности и смывается. К тому времени я почти забрался на сиденье и жутко нервничал. Однако Брент, как истинный рыцарь, наклоняется и подбирает купюры, упавшие на дорогу. Затем самым галантным образом приближается к пострадавшей и, протягивая деньги, произносит:
Леди, одно ваше слово и я отлуплю этого негодяя.
Между тем негодяй маячит где-то в конце проулка. Тут «леди» выхватывает у Джека банкноты, молниеносно пересчитывает их и восклицает:
Эй, чего ты мне мозги пудришь? Где еще доллар?
Брент мгновенно забирается в машину, заводит мотор, но, прежде чем дать газу, высовывается в окно и все тем же любезным тоном изрекает:
Пошла ты в задницу, леди!
И мы отчаливаем.
Кстати сказать, столь же интересных ночей со времени моего приезда сюда было всего три; можешь вообразить, как проходили остальные. Другие две я почти забыл, но твердо знаю: больше на мою долю не выпадало. Сегодня Джо пригласил меня на завтрак, и мы просидели часа три с лишним, беседуя о старых добрых денечках, когда путешествовали вместе по Югу. Приятель только что напомнил, как на станции Джексонвилль меня под дулом пистолета ссадили с поезда. Надо же, забавная история а совсем выветрилась из головы. Зато уж одно приключение не забуду нипочем, до самой смерти. Как будто вчера меня, прикорнувшего на скамейке в парке Джексонвилля, хлестнули по мягкому месту. Не жди прощения, треклятый городишко! В каждой моей книге буду писать об этом, разве что с разными подробностями. До сих пор седалище ноет!
Ну так вот, к чему это я? Просто хочу сказать: здешние нравы ни капли не изменились. И какую же собачью жизнь пришлось бы вести твоему покорному слуге, пробуждайся его вдохновение лишь в Америке! Думаешь, почему я взялся за столь длинное послание? Потому что вот уже десять дней не мог выжать из себя ни строчки. Нью-Йорк давит на тебя. Здесь задыхаешься. Дело не в шуме и пыли, не в оживленном движении, даже не в толчее но какое же все вокруг плоское, неприглядное, обезличенное, однотипное! И никуда не деться от стен, похожих друг на друга, точно близнецы: никакой тебе рекламы «Перно Филе» , Амер Пикон , «Сюз» или «Мари Бризар» лишь голый бетон и миллионы ничем не отличающихся окошек. Небоскребы смахивают на чудовищно громадные, вставшие на дыбы рельсы блестящие, металлические, прямые, будто сама смерть. Стоит подойти к ним поближе, и тебя затягивает в некую воронку. Лютый ветер почти отрывает твои ноги от асфальта. Вечера напролет ты простаиваешь, глазея на уходящие в небо здания, сердце переполняют изумление, гадливость и благоговейный трепет и вот уже начинаешь говорить «наше то», «наше се», а потом плетешься в кафетерий, заказываешь