Бабель разделил участь многих юмористов, осмелившихся творить в обстановке тоталитарного режима. Даниил Хармс (наст. фамилия Ювачёв) родился в 1905 году в обычной среднеобеспеченной петербуржской семье, и соответственно, все его детство пришлось на период «великих перемен» между первой и третьей революциями. Мир распадался на куски, как мозаика, и писателю предстояло собрать эти кусочки мозаики в целостную картину мира. Но Хармс (этот псевдоним писатель принимает в конце 20х годов) складывает совсем не ту мозаику, которая «запрограммирована» кемто. У него свои принципы, а точнее, полное их отсутствие в общепринятом понимании. Истина является ему в интуитивных прозрениях, которые не могут быть изложены литературно правильным языком. Это был в своем роде Король Лир в королевстве Барабанов. Человек с ранимой и тонкой душевной организацией, да к тому же коренной петербуржец каково ему было видеть разор и безобразия революции и Гражданской войны? Но Хармс не уезжает, прежде всего потому, что семья его не имела такой возможности, а сам он был еще подростком и самостоятельные решения были для него недоступны. Кто знает, если бы Хармс спасся в той же Франции, не стал бы он вторым (или первым?) Ионеско, мэтром литературы абсурда? В 20е годы Хармс пишет скетчи и пьески, работает в том жанре, который нынче обозначают как «автор текстовок». В 1927 году в Ленинграде ставят его пьесу «Екатерина Бам», из которой мало кто понял чтолибо внятное. Хармс живет бедно, постоянно работает, но многие творения, выходящие изпод его пера, будут оценены только через несколько десятилетий, с приходом нового, незашоренного поколения читателей. Странный человек, разгуливающий вдоль каналов с тростью в руке и с трубкой в зубах, был в 30е годы частью ленинградского городского пейзажа. Хармс подмечал «мелочи жизни» и «свинцовые мерзости» (из Чехова), но склад его своеобычного мировосприятия был таков, что в результате переработки накопленных образов писатель порождал раненых, «ампутированных» монстров так, пожалуй, можно кратко описать большинство его персонажей, как в миниатюре «Кошкин и Мышкин». Реальную жизнь Хармс видел в довольно зловещих тонах. Реальность, вывернутая на изнанку, слегка подшитая, и снова вывернутая «рукавами внутрь» так, вероятно, можно описать метод Хармса. И когда мы вместе с ним наблюдаем за вываливающимися из окон старухами (штук семь!), а потом узнаем, что писателю наскучило на это смотреть и он пошел на рынок, «где, как говорят, одному слепому подарили вязаную шаль», то не сразу! понимаешь, что Действительно, старушки порой вываливаются из окон, эка невидаль, а вот чтобы СЛЕПОМУ НА РЫНКЕ ПОДАРИЛИ ВЯЗАНУЮ ШАЛЬ вот на это стоит посмотреть! Это факт действительно еще более невероятный, чем выпадающие из окон старухи. На самом же деле, это есть экстравагантное описание Хармсом прискорбной низости человеческой натуры. Неожиданно? Конечно! Весь юмор Хармса неочевиден, в него нужно вдумываться, и находить спрятанные смыслы, которые просто не подлежат точной расшифровке, как шумерские письмена, повествующие о создании человека из глины Не зря Хармс много и очень интересно! писал для детей. Ведь дети склонны точно так же непосредственно воспринимать абсурдную действительность А вот властям такое вольное обращение со смыслами постепенно перестало нравиться. Хармс был человек язвительный и грубоватый. Нет нужды упоминать о том, что среди «советских» литераторов к Хармсу никто не испытывал особой симпатии. Хармс никогда не был «придворным» писателем, обслуживающим идеологию советского режима. Естественно, он был арестован в 1938 году, вскоре выпущен на свободу, потом снова заключен в тюрьму. По некоторым сведениям, он пытался симулировать сумасшествие (что для него было, вероятно, не так уж трудно), и умер в ленинградской психиатрической лечебнице в начале 1942 года, когда установилась блокада Ленинграда. Никто из ленинградских писателей не сумел или не счел нужным оказать ему действенную помощь. Вот вам и судьбы четырех русских литераторов первой половины ХХ века. Те, кто остался в России, погибли во времена репрессий. Кто уехал там кому как повезло. Но свободе творчества, что удивительно, эти писатели оставались одинаково привержены, вне зависимости от внешних обстоятельств жизни. Р.Огинский Тэффи Рассказы ДАРОВОЙ КОНЬ Николай Иваныч Уткин, маленький акцизный чиновник маленького уездного городка, купил рублевый билет в губернаторшину лотерею и выиграл лошадь. Ни он сам, ни окружающие не верили такому счастью. Долго проверяли билет, удивлялись, ахали. В конце концов отдали лошадь Уткину. Когда первые восторги поулеглись, Уткин призадумался. «Куда я ее дену? думал он. Квартира
Я говорил, чтоб не приставали локти на стол Ага! Как же записать?.. Не хорошо локти. Я напишу «оконечности». «Протест против запрещения класть на стол свои оконечности». Ну, дальше. Стоб зениться Нет, врешь, тайное равноправие! Ну, ладно, я соединю. «Требуем свободной любви, чтоб каждый мог жениться, и тайное равноправие полового вопроса для дам, женщин и детей». Ладно? Тепель пло молань. Ну, ладно. «Требуем переменить мораль, чтоб ее совсем не было. Дурак это хорошо». И воровать можно. «И требуем полной свободы и равноправия для воровства и кражи, и пусть все, что не хорошо, считается хорошо». Ладно? А кто украл, напиши, тот совсем не вор, а просто так себе, человек. Да ты чего хлопочешь? Ты не слимонил ли чегонибудь? Караул! Это он мою булку слопал. Вот у меня здесь сдобная булка лежала: а он все около нее боком Отдавай мне мою булку!.. Сенька! Держи его, подлеца! Вали его на скамейку! Где линейка?.. Вот тебе!.. Вот тебе!.. А а! Не буду! Ей Богу, не буду!.. А, он еще щипаться!.. Дай ему в молду! Мелзавец! Он делется!.. Загни ему салазки! Петька, заходи сбоку!.. Помогай!.. Председатель вздохнул, слез со стула и пошел на подмогу. КОРСИКАНЕЦ Допрос затянулся, и жандарм почувствовал себя утомленным; он сделал перерыв и прошел в свой кабинет отдохнуть. Он уже, сладко улыбаясь, подходил к дивану, как вдруг остановился, и лицо его исказилось, точно он увидел большую гадость. За стеной громкий бас отчетливо пропел: «Марш, марш вперед, рабочий народ!..» Басу вторил, едва поспевая за ним, сбиваясь и фальшивя, робкий, осипший голосок: «ря бочий наред» Этто что? воскликнул жандарм, указывая на стену. Письмоводитель слегка приподнялся на стуле. Я уже имел обстоятельство доложить вам на предмет агента. Нич чего не понимаю! Говорите проще. Агент Фиалкин изъявляет непременное желание поступить в провокаторы. Он вторую зиму дежурит у Михайловской конки. Тихий человек. Только амбициозен сверх штата. Я, говорит, гублю молодость и лучшие силы свои истрачиваю на конку. Отметил медленность своего движения по конке и невозможность применения выдающихся сил, предполагая их существование «Крявавый и прявый» дребезжало за стеной. Врешь! поправлял бас. И что же талантливый человек? спросил жандарм. Амбициозен даже излишне. Ни одной революционной песни не знает, а туда же лезет в провокаторы. Ныл, ныл Вот, спасибо, городовой, бляха 4711 Он у нас это все, как по нотам Словато, положим, все городовые хорошо знают, на улице стоят, уши не заткнешь. Ну, а эта бляха и в слухе очень талантлива. Вот взялся выучить. Ишь! «Варшавянку» жарят, мечтательно прошептал жандарм. Самолюбие вещь не дурная. Она может человека в люди вывести. Вот Наполеон простой корсиканец был однако достиг, гм кое чего. «Оно горит и ярко рдеет. То наша кровь горит на нем», рычит бляха 4711. Как будто уж другой мотив, насторожился жандарм. Что же он, всем песням будет учить сразу? Всем, всем. Фиалкин сам его торопит. Говорит, быдто какоето дельце обрисовывается. И самолюбьище же у людей! «Семя грядущего» заблеял шпик за стеной. Энергия дьявольская, вздохнул жандарм. Говорят, что Наполеон, когда еще был простым корсиканцем Внизу с лестницы раздался какойто рев и глухие удары. А этто что? поднимает брови жандарм. А это наши, союзники, которые на полном пансионе в нижнем этаже. Волнуются. Чего им? Пение, значит, до них дошло. Трудно им А, ч черт! Действительно, както неудобно. Пожалуй, и на улице слышно, подумают, митинг у нас. Пес окаянный! вздыхает за стеной бляха. Чего ты воешь, как собака? Разве ревоционер так поет! Ревоционер открыто поет. Звук у него ясный. Кажное слово слышно. А он себе в щеки скулит, да глазами во все стороны сигает. Не сигай глазами! Остатний раз говорю. Вот плюну и уйду. Нанимай себе максималиста, коли охота есть. Сердится! усмехнулся письмоводитель. Фигнер какой! Самолюбие! Самолюбие, повторяет жандарм. В провокаторы захотел. Нет, брат, и эта роза с шипами. Военно полевой суд не рассуждает. Захватят тебя, братец ты мой, а революционер ты или чистый провокатор, разбирать не станут. Подрыгаешь ножками. «Нашим пóтом жиреют обжо ры», надрывается городовой. Тьфу! У меня даже зуб заболел! Отговорили бы его какнибудь, что ли. Да как его отговоришьто, если он в себе чувствует эдакое, значит, влечение. Карьерист народ пошел, вздыхает письмоводитель. Ну, убедить всегда можно. Скажите ему, что порядочный шпик так же нужен отечеству, как и провокатор. У меня вон зуб болит «Вы жертвою пали» жалобно заблеял шпик. К черту! взвизгнул жандарм и выбежал из комнаты. Вон отсюда! раздался в коридоре его прерывающийся,