Прошу вас, геноссен, не отвлекаться, останавливает нас Грюнбах. Вероника Степановна Лось сейчас нам продолжит.
Он наклоняет набок голову, опускает веки, приготовясь слушать. Ника любимая его ученица. Про нас с Дамой Катей он говорит, что мы вполне современные девушки, а Ника девушка будущего.
Она поднимается и без запиночки, не заглядывая в бумажку, переводит в килограммы оставшиеся на ее долю тонны. Ника находчива, быстро соображает и притом изящна. Загляденье.
Я рассматриваю Грюнбаха, это существо, состоящее из воды, жиров, углеводов и поваренной соли Однако и у него имеются привычки, ему одному свойственные. Он, например, когда что-нибудь объясняет нам, сжимает руки в кулачки и потешно привскакивает на носках. Это из-за маленького роста или из-за экспансивного характера, что ли.
В нем есть что-то трогательное. Хотя бы то, как он обучает нас. Наши курсы только что возникли, система обучения еще не сложилась, и тут простор для него, тут он вполне самостоятелен со своей методикой. И мы разбухаем от полезных знаний.
Грюнбах родился в Швейцарии, а бо́льшую часть жизни прожил на юге России.
Он с какой-то обостренной приверженностью относится к работе. Может быть, для него работа родная земля, которую он возделывает.
Мы торопились, чтоб успеть на построение, Ника, и я, и Дама Катя, заплетавшаяся в полах шинели.
Промерзшую землю наискось секло снегом. И под косыми снежными струями, в сером сумраке утра, брели с котомками базарный день ставропольки в плюшевых жакетах и разномастный эвакуированный люд.
У входа в магазин два бородатых человека разливали по кружкам одеколон.
В кооперации «Заря новой жизни» одеколон и духи кончились. Теперь уже до конца войны. У прилавка расплачивается за последний флакон наша Зина Прутикова. Мы по очереди понюхали его, маленький, граненый, с синей этикеткой «Гиацинт».
Только мы вышли, мимо промчался со всех ног Петька Гречко, успев нам крикнуть:
Митьку повели!
Мы за ним, еще не поняв, что произошло. Немного пробежав, увидели: Митьку ведут. Шинель на нем без ремня, как на арестанте. Плечи расправлены, голова вскинута хорохорится.
От Петьки узнали, что произошло. С утра сегодня в общежитии старшина придрался к Митькиной «заправочке» складки под ремнем, оказывается, у него не согнаны все до одной за спину. Митька выслушал и удалился
к себе на постель. «Встать!» завизжал старшина. Митька встал и влепил ему по уху.
Мы побежали, обгоняя Митьку и его конвоиров, через поле, по выдолбленной в лесу тропе, протопали по конюшне, где в стойлах имущество преподавателей, и в главное здание кумысосанатория, к генералу Чиази.
Я вас слушаю.
Генерал Чиази смугл, красив и величествен, как венецианский дож.
Мы со смятением догадываемся: добр ли Митька, талантлив ли все это ни к чему. Сейчас входит в силу другое воинская дисциплина и нарушение ее. Было или не было. Черное или белое.
По уставу, в случае неповиновения, говорит генерал, старшина может применить физическую силу
Тогда бы ему крышка. И Митька бы пропал.
Пока Митьку еще не привели сюда, мы просим за него: это ведь не воинское преступление, а рецидив штатской необузданности.
В черных глазах Чиази человеческие искорки:
Он ведь не присягал еще?
Ну конечно, не присягал! Какое это счастье, что мы еще не присягали.
То ли тронуло генерала Чиази наше волнение, то ли хватало неприятностей и помимо этой и другие непривычные ему заботы о том, как провести сквозь зиму свой кумысосанаторий, прокормить, отопить, одолевали его, а мы были на отшибе, в городе переменный состав, отбывающий на фронт, а там война и без него всех нас рассудит, но как бы там ни было, вечером Митька вернулся.
Мы сидели на скамейке у пристани. Навигация кончилась, и все тут как вымерло, только одинокий фонарь раскачивало ветром. Скованное раньше обычного сероватое русло реки скучно, неподвижно распростерлось под нами.
Кто-то сказал сегодня, что немцы планируют захватить всю европейскую часть Советского Союза.
Свет раскачивающегося фонаря то и дело проходил по Митькиному лицу, осунувшемуся, с запавшими глазами, с сумрачно свисающей из-под пилотки прядью волос.
Где б они ни осели, их выморят. Пригнувшись, облокотясь о колени, Митька курил, припадая к цигарке, точно изголодавшийся.
На том берегу вспыхивали и перебегали огоньки, это на далеких нефтепромыслах. Где-то тут за нами граница Европы Уральский хребет.
Ох этот черный круглый истукан, пожиратель дров, хоть бы руки согреть об него. Содрогаясь, одеваемся. Бр-р. Бормочем стихи.
«Лермонтовский год». Столетие со дня гибели поэта. Мы писали доклады, которые теперь уже не придется прочитать на семинарах.
Анечка спит. Коса свешивается с подушки. На вид Анечке лет шестнадцать, не больше.
Вы скажите военкому, Зина Прутикова тихо наставляет меня и Нику, заболел наш товарищ что вы от имени всего коллектива
Мы-то шепотом, а вот внизу тетя Дуся с утра пораньше во весь голос костит протрезвевшего мужа.