Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Все лица вспыхнули ожиданием. Грудь темноволосой девушки слегка затрепетала, и в воздух поднялось крошечное облачко тонких французских духов.
Я не кто иной, как неуловимый джентльмен Бэзил Ли, более известный как Тень.
Сняв свой безупречный цилиндр, он иронически поклонился. А потом, развернувшись, мгновенно исчез в ночи.
В Нью-Йорк только раз в месяц отпускают, говорил Льюис Крам, да и то с учителем.
Остекленевший взгляд Бэзила Ли вернулся от сараев и рекламных щитов Индианы в купе поезда «Бродвей лимитед» . Бег телеграфных столбов утратил свою гипнотическую силу, и на белом чехле противоположного дивана проступили очертания унылой физиономии Льюиса Крама.
Главное до Нью-Йорка добраться, а от учителя можно свалить.
Да уж, как же!
Спорим?
Попробуй увидишь, что из этого выйдет.
Вот заладил: «увидишь», «увидишь». Что я там увижу, а, Льюис?
Его сверкающие синевой глаза тоскливо и досадливо смотрели на попутчика. Этих двоих ничто не связывало, разве что возраст пятнадцать лет да проверенная временем дружба их отцов, но это и вовсе не в счет. Кроме того, оба ехали из одного и того же города на Среднем Западе в одну и ту же школу Новой Англии, только Бэзилу предстоял первый год обучения, а Льюису второй.
Но, вопреки расхожим представлениям, на ветерана Льюиса жалко было смотреть, тогда как новичок Бэзил сиял от радости. Льюис ненавидел школу. С детства привыкший во всем полагаться на свою мать, деятельную и властную, он не мог смириться с тем, что она все больше и больше отдаляется, а потому совсем скис и отчаянно тосковал по дому. Бэзил, напротив, уже давно с жадностью впитывал рассказы о школе-пансионе и теперь совершенно не грустил, а, наоборот, радовался узнаванию и собственной осведомленности. Кстати сказать, вчера вечером он именно в угоду школьным нравам, исключительно по праву сильного, взял да и выкинул в окно расческу Льюиса просто так.
Наивные восторги Бэзила внушали Льюису отвращение; когда же Льюис машинально попытался охладить его пыл, взаимная неприязнь достигла высшей точки.
Могу сказать, что ты там увидишь, зловеще проговорил он. Вот застукают тебя с сигаретой и увидишь домашний арест.
Никто меня не застукает: я курить не собираюсь, я буду в футбол играть.
В футбол! Ну ты даешь! В футбол!
Послушай, Льюис, тебе вообще хоть что-нибудь нравится?
Футбол нисколько не нравится. Какой интерес выходить на поле, чтобы получить в глаз?
Льюис рассуждал свысока: по наущению матери он считал свою боязливость не чем иным, как здравомыслием. Но Бэзил из лучших, как ему казалось, побуждений ответил в такой манере, которая способна сделать людей заклятыми врагами.
Если бы ты играл в футбол, к тебе стали бы совсем по-другому относиться в школе, покровительственно заметил он.
Льюис не считал, что к нему плохо относятся. Он вообще об этом не думал. Но Бэзил его ошарашил.
Ты дождешься! в ярости вскричал Льюис. Там тебя живо обломают!
Не заводись, сказал Бэзил, хладнокровно поправляя стрелки на своих длинных брюках. Не заводись ладно?
Все знают, что в «Кантри-Дей» ты был в каждой бочке затычка!
Не заводись, повторил Бэзил, но уже без прежней уверенности. Сделай одолжение, не заводись.
Думаешь, я не помню, что про тебя в школьной газете написали?..
Тут и сам Бэзил утратил хладнокровие.
Если будешь заводиться, мрачно сказал он, твои щетки тоже из поезда вылетят.
Эта нешуточная угроза подействовала. Фыркая и ворча, Льюис откинулся на спинку своего дивана,
но, вне сомнения, перестал заводиться. Он припомнил своему попутчику самую позорную страницу его жизни. В одном из номеров газеты, которую выпускали ребята из их прежней школы, под рубрикой «Личные объявления» появилось следующее:
Если кто-нибудь любезно согласится отравить юного Бэзила или найдет какой-либо иной способ заткнуть ему рот, вся школа, включая меня, будет премного благодарна.
Им оставалось только сидеть и молча злиться. Потом Бэзил сделал решительную попытку перезахоронить эту злосчастную реликвию. Что было, то прошло. Допустим, он раньше слегка заносился, но ведь сейчас ему предстояло начать с чистого листа. Очень скоро это воспоминание улетучилось, а вместе с ним и унылое обличье Льюиса, и весь поезд; на Бэзила опять повеяло дыханием Новой Англии, от которого зашлось сердце. Из сказочного мира его звал чей-то голос; стоявший рядом человек положил руку на его обтянутое джемпером плечо.