Совсем стемнело, и в окно еле виднелись крыши домов и вдали Исаакий на грязновато-розовом небе, заволакиваемом дымом. Ваня стал собираться домой; котенок заковылял на своих искалеченных передних лапках, потревоженный с Ваниной фуражки, на которой он спал.
Вот вы, верно, добрый, Даниил Иванович: разных калек прибираете.
Он мне нравится, и мне приятно его у себя иметь. Если делать то, что доставляет удовольствие, значит быть добрым, то я такой.
Скажите, пожалуйста, Смуров, говорил Даниил Иванович, на прощанье пожимая Ванину руку, вы сами по себе надумали прийти ко мне за греческими разговорами?
Да, т. е. мысль эту мне дал, пожалуй, и другой человек.
Кто же, если это не секрет?
Нет, отчего же? Только вы его не знаете.
А может быть?
Некто Штруп.
Ларион Дмитриевич?
Разве вы его знаете?
И даже очень, ответил грек, светя Ване на лестнице лампой. В закрытой каюте финляндского пароходика никого не было, но Ната, боявшаяся сквозняков и флюсов, повела всю компанию именно сюда.
Совсем, совсем нет дач! говорила уставшая Анна Николаевна.
Везде такая скверность: дыры, дует!
На дачах всегда дует, чего же вы ожидали? Не в первый раз живете!
Хочешь? предложил Кока свой раскрытый серебряный портсигар с голой дамой Бобе.
Не потому на даче прескверно, что там скверно, а потому, что чувствуешь себя на бивуаках, временно проживающим, и не установлена жизнь, а в городе всегда знаешь, что надо в какое время делать.
А если б ты жил всегда на даче, зиму и лето?
Тогда бы не было скверно; я бы установил программу.
Правда, подхватила Анна Николаевна, на время не хочется и устраиваться. Например, позапрошлое лето оклеили новыми обоями, так все чистенькими и пришлось подарить хозяину, не сдирать же их!
Что ж ты жалеешь, что их не вымазала? Ната с гримасой смотрела через стекло на горящие при закате окна дворцов и золотисто-розовые, широко и гладко расходящиеся волны.
И потом народу масса, все друг про друга знают, что готовят, что прислуге платят.
Вообще гадость!..
Зачем же ты едешь?
Как зачем? Куда же деваться? В городе, что ли, оставаться?
Ну так что ж? По крайней мере, когда солнце, можно ходить по теневой стороне.
Вечно дядя Костя выдумает.
Мама, вдруг обернулась Ната, поедем, голубчик, на Волгу: там есть небольшие города, Плес, Васильсурск, где можно очень недорого устроиться. Варвара Николаевна Шпейер говорила Они в Плесе жили целой компанией, знаете, там Левитан еще жил; в Угличе тоже они жили.
Ну из Углича-то их, кажется, вытурили, отозвался Кока.
Ну и вытурили, ну и что же? А нас не вытурят! Им, конечно, хозяева сказали: «Вас целая компания, барышни, кавалеры, наш город тихий, никто не ездит, мы боимся: вы уж извините, а квартирку очищайте». Подъезжали к Александровскому саду; в нижние окна пристани виделась ярко освещенная кухня, поваренок, весь в белом, за чисткой рыбы, пылающая плита в глубине.
Тетя, я пройду отсюда к Лариону Дмитриевичу, сказал Ваня.
Что же, иди; вот тоже товарища нашел! ворчала Анна Николаевна.
Разве он дурной человек?
Не про то говорю, что дурной, а что не товарищ.
Я с ним английским занимаюсь.
Все пустяки, лучше бы уроки готовил
Нет, я все-таки, тетя, знаете, пойду.
Да иди, кто тебя держит?
Целуйся со своим Штрупом, добавила Ната.
Ну, и буду, ну, и буду, и никому нет до этого дела.
Положим, начал было Боба, но Ваня прервал его, налетая на. Нату:
Ты
бы и не прочь с ним целоваться, да он сам не хочет, потому что ты рыжая лягушка, потому что ты дура! Да!
Иван, прекрати! раздался голос Алексея Васильевича.
Что ж они на меня взъелись? Что они меня не пускают? Разве я маленький? Завтра же напишу дяде Коле!..
Иван, прекрати, тоном выше возгласил Алексей Васильевич.
Такой мальчишка, поросенок, смеет так вести себя! волновалась Анна Николаевна.
И Штруп на тебе никогда не женится, не женится, не женится! вне себя выпаливал Ваня. Ната сразу стихла и, почти спокойная, тихо сказала:
А на Иде Гольберг женится?
Не знаю, тоже тихо и просто ответил Ваня, вряд ли, я думаю, добавил он почти ласково.
Вот еще начали разговоры! прикрикнула Анна Николаевна.
Что ты, веришь, что ли, этому мальчишке?
Может быть, и верю, буркнула Ната, повернувшись к окну.
Ты, Иван, не думай, что они такие дурочки, как хотят казаться, уговаривал Боба Ваню: они радехоньки, что через тебя могут еще иметь сношения со Штрупом и сведения о Гольберг; только, если ты расположен действительно к Лариону Дмитриевичу, ты будь осторожней, не выдавай себя головой.
В чем же я себя выдаю? удивился Ваня.
Так скоро мои советы впрок пошли?! рассмеялся Боба и пошагал на пристань. Когда Ваня входил в квартиру Штрупа, он услыхал пенье и фортепьяно. Он тихо прошел в кабинет налево от передней, не входя в гостиную, и стал слушать. Незнакомый ему мужской голос пел: Вечерний сумрак над теплым морем, Огни маяков на потемневшем небе, Запах вербены при конце пира, Свежее утро после долгих бдений, Прогулка в аллеях весеннего сада, Крики и смех купающихся женщин, Священные павлины у храма Юноны, Продавцы фиалок, гранат и лимонов, Воркуют голуби, светит солнце, Когда увижу тебя, родимый город! И фортепьяно низкими аккордами, как густым туманом, окутало томительные фразы голоса. Начался перебойный разговор мужских голосов, и Ваня вышел в залу. Как он любил эту зеленоватую просторную комнату, оглашаемую звуками Рамо и Дебюсси, и этих друзей Штрупа, так непохожих на людей, встречаемых у Казанских; эти споры; эти поздние ужины, мужчин с вином и легким разговором; этот кабинет с книгами до потолка, где они читали Марлоу и Суинберна, эту спальню с умывальным прибором, где по ярко-зеленому фону плясали гирляндой темнокрасные фавны; эту столовую, всю в красной меди; эти рассказы об Италии, Египте, Индии; эти восторги от всякой острой красоты всех стран и всех времен; эти прогулки на острова; эти смущающие, но влекущие рассуждения; эту улыбку на некрасивом лице; этот запах peau d'Espagne', веющий тлением; эти худые, сильные пальцы в перстнях, башмаки на необыкновенно толстой подошве как он любил все это, не понимая, но смутно увлеченный.