Ты один, Ваня?
Да, дядя Костя. Здравствуйте! А что?
Ничего. Чаю дожидаешься?
Да. Тетя еще не встала?
Встала, да не выходит. Злится, верно, денег нет. Это первый признак: как два часа сидит в спальне, значит, денег нет. И к чему? Все равно вылезать придется.
Дядя Алексей Васильевич много получает? Вы не знаете?
Как придется. Да и что значит «много»? Для человека денег никогда не бывает много. Константин Васильевич вздохнул и помолчал, молчал и Ваня, смотря в окно.
Что я у тебя хочу спросить, Иванушка, начал опять Константин Васильевич, нет ли у тебя свободных денег до середы, я тебе тотчас в среду отдам?
Да откуда же у меня будут деньги? Нет, конечно.
Мало ли откуда? Может дать кто
Что вы, дядя! Кто же мне будет давать?
Так, значит, нет? Нет.
Плохо дело!
А вы сколько желали бы иметь?
Рублей пять, немного, совсем немного, снова оживился Константин Васильевич.
Может, найдутся, а? Только до середы?!
Нет у меня пяти рублей. Константин Васильевич посмотрел разочарованно и хитро на Ваню и помолчал. Ване сделалось еще тоскливее.
Что ж делать-то? Дождик еще идет Вот что, Иванушка, попроси денег для меня у Лариона Дмитриевича.
У Штрупа?
Да, попроси, голубчик!
Что ж вы сами не попросите?
Он мне не даст.
Почему же вам не даст, а мне даст?
Да уж даст, поверь; пожалуйста, голубчик, только не говори, что для меня; будто для тебя самого нужно 20 рублей.
Да ведь 5 только?!
Не все ли равно, сколько просить? Пожалуйста, Ваня!
Ну, хорошо. А если он спросит зачем мне?
Он не спросит, он умница.
Только вы уж сами отдавайте, смотрите.
Не премину, не премину.
А почему вы думаете, дядя, что Штруп мне даст денег?
Так уж думаю! И, улыбаясь, сконфуженный и довольный, Константин Васильевич на цыпочках вышел из комнаты. Ваня долго стоял у окна, не оборачиваясь и не видя мокрого двора, и когда его позвали к чаю, раньше, чем войти в столовую, он еще раз посмотрел в зеркало на свое покрасневшее лицо с серыми глазами и тонкими бровями. На греческом Николаев и Шпилевский все время развлекали Ваню, вертясь и хихикая на передней парте. Перед каникулами занятия шли кое-как, и маленький стареющий учитель, сидя на ноге, говорил о греческой жизни, не спрашивая уроков; окна были открыты, и виднелись верхушки зеленеющих деревьев и красный корпус какого-то здания. Ване все больше и больше хотелось из Петербурга на воздух, куда-нибудь подальше. Медные ручки дверей и окон, плевальницы, все ярко вычищенное, карты по стенам, доска, желтый ящик для бумаг, то стриженые, то кудрявые затылки товарищей- казались ему невыносимыми.
Сикофанты-доносчики, шпионы, буквально показыватели фиг; когда был еще запрещен
вывоз из Аттики этих продуктов под страхом штрафа, эти люди, шантажисты по-нашему, показывали подозреваемому из-под плаща фигу в виде угрозы, что в случае, если он не откупится от них И Даниил Иванович, не сходя с кафедры, показывал жестом и мимикой и доносчиков, и оклеветанных, и плащ и фигу потом, сорвавшись с места, ходил по классу, озабоченны повторяя что-нибудь одно и то же, вроде: «Сикофанты да сикофанты да, господа, сикофанты», придавая различные но совершенно неожиданные для данного слова оттенки. «Сегодня постараюсь спросить у Штрупа денег», дума: Ваня, глядя в окно. Шпилевский, окончательно красный, поднялся с парты:
Что это Николаев ко мне пристает?!
Николаев, зачем вы пристаете к Шпилевскому?
Я не пристаю.
Что же вы делаете?
Я его щекочу.
Садитесь. А вам, г-н Шпилевский, советую быть более точным в словоупотреблении. Принимая в соображение, что вы не женщина, приставать к вам г-н Николаев не может будучи юношей уже на возрасте и понятий достаточно ограниченных.
Я ставлю вопрос так: хочешь работать работай, не хочешь не работай, говорила Анна Николаевна таким видом, будто интерес всего мира сосредоточен на том как она ставит вопрос. В гостиной, уставленной вдоль и поперек стильной мебелью в виде сидячих ванн, купальны: кресел и ящиков для бумаг, было шумно от четырех женски голосов: Анны Николаевны, Наты, сестер Шпейер художниц.
Этот шкаф я очень люблю, но скамейка меня не привлекает. Я бы всегда предпочла шкаф.
Даже если б нужна была мебель для сиденья?
Негодуют на заваленность работой прислуги: она больше гуляет, чем мы! Иногда я днями не выхожу из дому, нашей Аннушке сколько раз приходится сходить в лавку, мало ли за чем, за хлебом, за сапогами. И притом общенью с людьми громадное. Я нахожу жалобы всех жалельщиков очень преувеличенными.
Представьте, он позирует с таким настроением, что ученицы боятся сидеть близко. Притом интереснейшая личность: русский цыган из Мюнхена; был в гимназии, в балете, в натурщиках; о Штуке сообщает презанятные подробности.
На розовом фуляре это будет слишком ярко. Я бы предпочла бледно-зеленый.
Об этом нужно спросить у Штрупа.
Но ведь он вчера уехал, Штруп, несчастные! закричала старшая Шпейер.
Как, Штруп уехал? Куда? зачем?
Ну, уж этого я вам не могу сказать: по обыкновению тайна.
От кого вы слышали?
Да от него же и слышала; говорит, недели на три.
Ну, это еще не так страшно!