Куда?
За границу.
У меня денег нет.
Нам бы хватило; потом, со временем, мы бы рассчитались; доехали бы до Рима, а там было бы видно, с кем вам вернуться и куда мне ехать дальше. Это было бы самое лучшее.
Неужели вы серьезно говорите, Даниил Иванович?
Как нельзя серьезнее.
Неужели это возможно: я в Риме?
И даже очень, улыбнулся грек.
Я не могу поверить!.. волновался Ваня. Грек молча курил папиросу и, улыбаясь, смотрел на Ваню.
Какой вы славный, какой вы добрый! изливался тот.
Мне очень приятно самому проехаться не одному: конечно, мы будем экономить в дороге, останавливаться не в слишком шикарных отелях, а в местных гостиницах.
Ах, это будет еще веселей! радовался Ваня.
Так завтра утром я поговорю с вашей тетушкой. И до утра они говорили о поездке, намечали остановки, города, местечки, строили планы экскурсий, и, выйдя при ярком солнце на улицу, поросшую травой, Ваня удивился, что он еще в Василе и что видна еще Волга и темные леса за нею.
Часть третья
Всегда, когда я слышу эту первую во второй редакции, в редакции уже Тристановского Вагнера, сцену, я чувствую небывалый восторг, пророческий трепет, как при картинах Клингера и поэзии д'Аннунцио. Эти танцы фавнов и нимф, эти на вдруг открывающихся, сияющих, лучезарных, небывалых, но до боли глубоко знакомых античных пейзажах, явления Леды и Европы; эти амуры, стреляющие с деревьев, как на «Весне» Боттичелли, в танцующих и замирающих от их стрела томительных позах фавнов, и все это перед Венерой, стерегущей с нездешней любовью и нежностью спящего Тангейзера, все это как веянье новой весны, новой, кипящей из темнейших глубин страсти к жизни и к солнцу!
И Орсини отер платком свое бледное, гладко выбритое, начавшее толстеть лицо с черными без блеска глазами и тонким извилистым ртом.
Ведь это единственный раз, что Вагнер касается древности, заметил Даниил Иванович, и я не раз слышал эту оперу, но без переработанной сцены с Венерой, и всегда думал, что по мысли она с «Парсифалем» однородные и величайшие замыслы Вагнера; но я не понимаю и не хочу их заключенья: к чему это отреченье? аскетизм? Ни характер гения Вагнера, ничто не влекло к таким концам!
Музыкально эта сцена не особенно вяжется с прежде написанным, и Венера несколько подражает Изольде.
Вам, как музыканту, это лучше знать, но смысл и идея, это достоянье уже поэта и философа.
Аскетизм это, в сущности, наиболее противоестественное явление, и целомудрие некоторых животных чистейший вымысел. Им подали крепкого мороженого и воды в больших бокалах на высоких ножках. Кафе несколько пустело, и музыканты повторяли уже свои пьесы.
Вы завтра уезжаете? спрашивал Уго, поправляя красную гвоздику в петлице.
Нет, хотелось бы проститься с Римом и подольше не расставаться с Даниилом Ивановичем, говорил Ваня.
Вы в Неаполь и Сицилию? А вы?
Я во Флоренцию с каноником.
Мори?
Именно.
Как вы его знаете?
Мы с ним познакомились у Босей Гаетано, знаете, археолог?
Что живет на via Nazionale?
Да. Он ведь очень милый, этот каноник.
Да, я могу по правде сказать: ныне отпущаеши; с рук на руки передаю вас монсиньору. Ваня ласково улыбался.
Неужели я вам так надоел?
Ужасно! шутил Даниил Иванович.
Мы с вами, вероятно, встретимся во Флоренции; я через неделю там буду:
там играют мой квартет.
Очень рад. Вы, знаете, монсиньора всегда найдете в соборе, а он будет знать мой адрес.
А я остановлюсь у маркизы Моратти, borgo Santi Apostolic Пожалуйста, без церемоний, маркиза одинока и всем рада. Она моя тетка, и я ее наследник. Орсини сладко улыбался тонким ртом на белом толстеющем лице и черными без блеска глазами, и перстни блестели на его музыкально развитых в связках с коротко обстриженными ногтями пальцах.
Этот Уго похож на отравителя, не правда ли? спрашивал Ваня у своего спутника, идя домой вверх по Корсо.
Что за фантазия? Он очень милый человек, больше ничего. Несмотря на мелкий дождь, текший ручейками вдоль тротуара под гору, прохлада музея была приятна и желанна. После посещения Колизея, форумов, Палатина, совсем перед отъездом, они стояли в небольшой зале перед «Бегущим юношей» почти одни.
Только торс, так называемый «Илионей», может сравниться с этим по жизни и красоте юношеского тела, где видно под белою кожей, как струится багряная кровь, где все мускулы опьяняюще-пленительны и где нам, современникам, не мешает отсутствие рук и головы. Само тело, материя, погибнет, и произведения искусства, Фидий, Моцарт, Шекспир, допустим, погибнут, но идея, тип красоты, заключенные в них, не могут погибнуть, и это, может быть, единственно ценное в меняющейся и преходящей пестроте жизни. И как бы ни были грубы осуществленья этих идей, они божественны и чисты; разве в религиозных практиках не облекались высочайшие идеи аскетизма в символические обряды, дикие, изуверские, но освященные скрытым в них символом, божественные? Делая последние наставления перед прощаньем, Даниил Иванович говорил:
Вы, Смуров, послушайте меня: если понадобится духовное утешенье и способ недорого устроиться, обращайтесь к монсиньору, но если деньги у вас совсем выйдут или вам будет нужен умный и прекрасный совет, обратитесь к Лариону Дмитриевичу. Я дам вам его адрес. Хорошо? обещаете мне?