Вот вам со стороны, может быть, понятней и видней, чем нам самим наша жизнь, вера, обряды, и люди наши вами поняты могут быть, а вы ими нет, или только одна ваша часть, не главнейшая, поймется тятенькой или стариками нашими, и всегда вы бы были чужанин, внешний. Ничего тут не поделаешь. Я вас самих, Ванечка, как бы ни любил, ни уважал, а чувствую, что есть в вас, что меня давит и смущает. И отцы наши, и деды наши по-разному жили, думали, знали, и нам самим не сравняться еще с вами, в чем-нибудь разница да скажется, и одно желание тут ничего не сделает. Снова умолк Сашин голос, и долго было слышно только совсем далекое пение из открытых дверей молельны.
А как же Марья Дмитриевна?
Что Марья Дмитриевна?
Как она думает, уживается?
Кто ее знает как; богомольна и о муже скучает.
Давно ее муж умер?
Давно, уж лет восемь, я еще совсем мальчишкой был.
Славная она у вас.
Ничего, больших-то понятиев тоже не очень и у нее много, проговорил Саша, закрывая окно. К воротам еще подъехала тележка с гостями; Арина Дмитриевна, почти не садившаяся за стол, побежала навстречу, и с крыльца были слышны приветственные возгласы и поцелуи. В зале, где обедало человек десять мужчин, было шумно и жарко; взятая в подмогу Маланье босоногая Фроська поминутно бегала в погреб с большим стеклянным кувшином и назад, неся его наполненным холодным пенящимся квасом. В комнате, где обедали женщины, сидели Марья Дмитриевна за хозяйку, которая бегала от стола к столу, угощая, в кухню и навстречу все подъезжавшим новым гостям, Анна Николаевна с Натой и штук пять гостей, отиравших пот с лица уже мокрыми насквозь платками, меж тем как кушанья подавались все еще и еще, пилась мадера и наливка, и мухи лезли в грязные стаканы и кучами сидели по выбеленным стенам и скатерти в крошках. Мужчины поснимали пиджаки и в жилетах поверх
цветных рубашек, красные и осовевшие, громко смеялись, говоря и икая. Солнце сквозь раскрытую дверь блестело через стеклянную горку на ярко пылавших лампадках и дальше, в соседней комнате, на крашеных клетках с канарейками, которые, возбуждаемые общим шумом, неистово пели. Поминутно гнали собак, лезших со двора, и дверь на блоке, на минуту задерживаемая босой ногой Фроськи, хлопала и визжала; пахло малиной, пирогами, вином и потом.
Ну, посудите сами, наказываю ему отвечать телеграммой в Самару, а он хоть бы слово!
Сначала на погреб, обдавши спиртом, снести, а уж на другой день с дубовой корой варить, очень выходит вкусно.
На Вознесенье громовский отец Василий прекрасную речь сказал: «Блаженны миротворцы потому и вы о Чубыкинской богадельне помиритесь и попечителю долги простите и отчета не спрашивайте!» смеху подобно!..
Я говорю 35 рублей, а он мне дает 15
Голубой, уж такой голубой, и розовые разводы, неслось из женской комнаты.
Ваше здоровье! Арина Дмитриевна, ваше здоровье! кричали мужчины торопившейся на кухню хозяйке. Стулья как-то разом зашумели, и все стали молча креститься на иконы в углу; Фроська уже тащила самовар, и Арина Дмитриевна хлопотала, чтобы гости не расходились далеко до чая.
Неужели тебе нравится эта жизнь? спрашивала Ната Ваню, пошедшего их проводить от сорокинских собак по двору.
Нет, но бывает и хуже.
Редко, заметила Анна Николаевна, снова приотворяя калитку, чтобы освободить захлопнутый подол серого шелкового платья.
Сядем здесь, Ната, я хотел бы поговорить с тобой.
Сядем, пожалуй. О чем же ты хочешь говорить? сказала девушка, садясь на скамью под тень больших берез рядом с Ваней. В стоявшей в стороне церкви производился ремонт, и в открытые двери слышалось церковное пение маляров, которым священник запретил петь внутри светские песни. Паперти, обсаженной густыми кустами шпырея, не было видно, но каждое слово было ясно слышно в вечернем воздухе; совсем вдали мычало стадо, идущее домой.
О чем же ты хотел говорить со мной?
Я не знаю; тебе, может, будет тяжело или неприятно вспоминать об этом.
Ты, верно, хочешь говорить о том несчастном деле? проговорила Ната, помолчав.
Да, если ты можешь хоть сколько-нибудь объяснить его мне, сделай это.
Ты заблуждаешься, если думаешь, что я знаю больше других; я только знаю, что Ида Гольберг застрелилась сама, и даже причина ее поступка мне неизвестна.
Ты же была там в это время?
Была, хотя и не за полчаса, а минут за десять, из которых минут семь простояла в пустой передней.
Она при тебе застрелилась?
Нет; именно выстрел-то и заставил меня войти в кабинет
И она была уже мертвою? Ната молча кивнула головой утвердительно. Маляры в церкви затянули: «Да исправится молитва моя».
Пусти, черт! куда лезешь?! а ну тебя!
А! раздавались притворные крики женского голоса с паперти, меж тем как невидный партнер предпочитал продолжать возню молча. А! еще выше, как крик тонущих, раздался возглас, и кусты шпырея сильно затрепетали в одном месте без ветра.
«Жертва вечерняя!» умиротворяюще заканчивали певшие внутри.
На столе стоял графин или сифон что-то стеклянное, бутылка коньяку, человек в красной рубашке сидел на кожаном диване, что-то делая около этого же стола, сам Штруп стоял справа, и Ида сидела, откинув голову на спинку кресла, у письменного стола