давным-давно, что, только будучи в любую минуту готов полностью отречься от всех радостей и отдаться работе, я смогу сохранить за собой то место, которое завоевал, я бы потерял его очень скоро. Я не рассчитываю на то, что Вы поймете все причуды и метания писательской натуры. Вам никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным в жизни и задумываться над этим. Вот почему Вам может показаться странным то, что я пишу. «Что Вам стоит оторваться на полчаса», «только на часок», «всего лишь на один вечер» с такими просьбами часто обращаются ко мне. Но люди не понимают, что писатель сплошь и рядом не может распоряжаться но своему усмотрению даже пятью минутами своего времени, что одно сознание того, что он связал себя обещанием, может ему испортить целый день труда. Вот какой ценой приходится расплачиваться нам, пишущим книги. Тот, кто посвятил себя искусству, должен быть готов отдаться ему всецело и только в служении ему искать себе награду. Я буду очень огорчен, если Вы заподозрите меня в нежелании видеть Вас, но ничего не могу поделать. Я должен идти своим путем, несмотря ни на что.
Я думал, Вы поймете, что, посылая Вам ложу, я тем самым хотел дать Вам знать, что все обстоит благополучно. Я рад, что вам всем понравилась пьеса. Мои дамы говорят, что первый акт оставляет тяжелое впечатление и что его следовало бы разрядить. Я десятки раз собирался посмотреть эту пьесу, но так и не собрался и вряд ли соберусь. Мадам Селест этим очень обижена (Вы видите, как несправедливы люди!) и недавно в Зеленом Салоне сказала с надутым видом: «M. Dickens est artiste! Mais il n'a jamais vu Janet Pride» .
На меня словно пахнуло дыханием весны, когда я узнал, что Ваша бедная крошка, наконец, вышла из своего затворничества и получает полпинты воздуха сомнительной свежести в день. Я согласился бы стать ее крестным отцом, но при том непременном условии, что ей будет отпущено не менее шестисот галлонов чистого воздуха каждый божий день. И Вы скоро увидите розы на щечках моей маленькой приятельницы Эллы, если будете держать все окна и двери Вашего дома раскрытыми настежь с утра до поздней ночи.
Скоро я уезжаю, еще не знаю куда, не знаю зачем, обдумывать еще неизвестно что. То меня тянет во Францию, то в длительное путешествие пешком вдоль всего побережья, то мои взоры обращаются к Пиренеям, то к швейцарским Альпам. На прошлой неделе я списался с большим знатоком Испании и пообещал ему приехать туда. Два дня спустя я договорился с Лейардом отправиться вместе с ним по окончании парламентской сессии в Константинополь. Возможно, завтра я буду обсуждать с кем-нибудь планы поездки в Гренландию или на Северный полюс. Но вполне вероятно, что все эти мечты приведут лишь к тому, что я запрусь в четырех стенах в каком-нибудь заброшенном уголке и буду работать, работать до исступления.
А ведь было время, скажете Вы, когда я ни о чем подобном и не помышлял. Да, но вот уже много лет, как это стало моей жизнью, стало для меня всем.
Преданный Вам
14 ОСТИНУ ГЕНРИ ЛЕЙАРДУ
вторник, 10 апреля 1855 г.
Мой дорогой Лейард,
Разумеется, я сейчас буду соблюдать полнейшую тайну относительно всего, что касается Ваших проектов. Буду очень рад обсудить их вместе с Вами и ничуть не сомневаюсь в том, что они произведут немалый эффект.
Ничто сейчас не вызывает у меня такой горечи и возмущения, как полное отстранение народа от общественной жизни. В этом нет ничего удивительного. Все эти годы парламентских реформ народу так мало приходилось участвовать в игре, что в конце концов он угрюмо сложил карты и занял позицию стороннего наблюдателя. Игроки, оставшиеся за столом, не видят дальше своего носа и считают, что и выигрыш, и проигрыш, и вся игра касаются только их одних, и не поумнеют до тех пор, пока стол со всеми ставками и свечами не полетит вверх тормашками. Назревающее у нас в стране недовольство пугает меня еще и тем, что оно тлеет незаметно, не вспыхивая ярким пламенем; ведь точно такое же настроение умов было во Франции накануне первой революции, и достаточно одной из тысячи возможных случайностей неурожай, очередное проявление наглости или никчемности нашей аристократии, которое может оказаться последней каплей, переполнившей чашу; проигранная война, какое-нибудь незначительное событие дома и вспыхнет такой пожар, какого свет не видел со времен французской революции.