Чарльз Диккенс. Собрание сочинений в 30 томах. Том 27
ПОВЕСТИ 60-х ГОДОВ
ЗЕМЛЯ ТОМА ТИДДЛЕРА
Глава первая, в которой мы находим сажу и пепел
Да потому, что он кидает медяки бродягам и попрошайкам, пояснил Хозяин. Ну, те, понятно, их подбирают. А уж если это делается на его земле земля-то и впрямь принадлежит ему, еще предки его владели ею, да он еще небось свои медяки не ниже золота да серебра ценит и всем тычет в глаза, что это, мол, моя земля, вот и получается совсем как в детской игре про Тома Тиддлера . Так что название вполне подходящее, заключил Хозяин, по излюбленной своей привычке слегка пригибаясь, дабы вперить взор через окно в пустоту под полуспущенной шторой. Так по крайней мере считали все джентльмены, которые подкреплялись отбивными и пили чай в этом скромном заведении.
Путник как раз подкреплялся отбивными и пил чай в этом скромном заведении, и, стало быть, Хозяин норовил угодить рикошетом и в него.
И вы называете его Отшельником? спросил Путник.
Так его все в округе называют, ответил Хозяин, предпочитая не брать на себя ответственность.
Отшельник А что это такое? спросил Путник.
Что это такое? повторил Хозяин, потерев подбородок.
Вот именно, что это такое?
Хозяин вновь пригнулся, дабы обстоятельнее рассмотреть пустоту под оконной занавеской, и, как человек, не привыкший утруждать свой мозг четкими умозаключениями, молчал с таким видом, словно вот-вот умрет от удушья.
Ну так я скажу вам, что это такое. По моему разумению, это чудовищно грязное существо
М-да, мистер Сплин грязноват, это верно, согласился Хозяин.
невыносимо самовлюбленное
М-да, мистер Сплин, как все говорят, жизнью своей гордится, пошел на вторую уступку Хозяин.
порожденная ленью уродливая аномалия человеческого естества, продолжал Путник. Для блага трудолюбивого господнего мира и его духовной, равно как и физической, чистоты, я бы, будь на то моя воля, немедля приговорил этакое создание к каторжным работам, все равно где: на земле Тома Тиддлера, или самого папы римского, или хоть факира индийского, словом, на любой земле.
Навряд ли мистера Сплина пошлешь на каторжные работы, глубокомысленно изрек Хозяин, качая головой. Ведь он законный владелец земельной собственности.
А далеко ли до этой самой «Земли Тома Тиддлера»? осведомился Путник.
Миль пять будет, ответил Хозяин.
Ну что ж. Позавтракаю и направлюсь туда. Я нарочно прибыл пораньше, чтобы разузнать об этом месте и посетить его.
Не вы первый, заметил Хозяин.
Разговор этот происходил однажды, в разгаре лета в году господнем, не столь уж давнем, среди живописных долин и богатых форелью речек в некоем зеленом графстве Англии. Не важно, в каком именно графстве. Довольно будет сказать, что там вы можете охотиться, удить рыбу, бродить по заросшим высокими травами дорогам проложенным еще римлянами, заниматься раскопками древних могильников или затеять идиллическую беседу с бойким на язык крестьянином красой и гордостью страны, который поведает вам если вы того пожелаете, как вести пасторальное хозяйство на девять шиллингов в неделю.
Путник сидел за завтраком в «Колокольном звоне» маленьком деревенском трактире, земляной пол которого был посыпан песком. Башмаки его носили следы росы и пыли после ранней утренней прогулки, ранней прогулки по дорогам, лугам и рощам, щедро наградившим его одежду травинками, клочками душистого сена, сочными и увядшими листьями и другими благоуханными дарами свежего и обильного лета.
Окно, через которое Хозяин вперял взор в пустоту, было завешено от яркого утреннего солнца, заливавшего деревенскую улицу. Деревенскую улицу, которая ничем не отличалась от прочих деревенских улиц: она была чересчур широка для ее низких домишек, чересчур тиха при ее длине и объята непробудной скукой.
Тихие маленькие домики с большущими ставнями дабы крепко запирать Нищету, словно это Монетный двор или Английский банк, до того необдуманно пригласили в свою компанию дом Доктора, что медная дощечка на его дверях и все три этажа выделялись среди них так же заметно и резко, как сам Доктор в черной суконной паре среди своих пациентов, облаченных в холстину.
Казалось, с такой же опрометчивостью деревенские
строения завели судебную тяжбу: десятка два жалких дощатых лачуг беспорядочной гурьбой обступили особняк Стряпчего, угрожавший им блестящими каменными ступенями крыльца, устрашающего вида скобой для очистки грязи с подошв и явным намерением вот-вот вчинить иск о выселении. Эти домишки обликом своим напоминали сельских мастеровых: коренастые, кособокие, одноглазые, лупоглазые, подслеповатые, кривоногие, косолапые, скрюченные ревматизмом, несуразные. В иных домиках, например в посудной лавке и лавке скобяных товаров, под самой крышей, не более чем в двух вершках от конька, имелось окошко, подобное глазу Циклопа, которое давало основание предположить, что какой-нибудь несчастный деревенский мастеровой вынужден на ночь забираться в свою каморку ползком, на манер червя. Вся окрестность вокруг деревни являла такое буйное изобилие, а сама деревенька была такой опустевшей и нищей, что невольно на ум приходила мысль, будто она посеяла и посадила в землю все свое достояние, дабы превратить его в злаки, стебли и травы. Вот почему, должно быть, пустовали лавчонки, вот почему на углу пустовали базарные навесы и прилавки и вот почему пустовала ветхая гостиница и постоялый двор, на воротах которого еще не выцвела зловещая надпись «Акцизное управление», как бы указывающая на то, от чего никак не может отделаться нищета. Вот почему и единственный бродячий пес с заранее обдуманным намерением покинул деревню и удалился в направлении белых столбов и пруда, и поступок его можно было объяснить, только предположив, что он собирался путем самоубийства превратиться в удобрение, чтобы получить право на часть урожая репы и кормовой свеклы.