Я, сэр?
Закутанный джентльмен не отрывался от окна, но я, конечно, догадалась, что это он заговорил со мной.
Да, вы, ответил он, повернувшись ко мне.
Я не плачу, сэр, пролепетала я.
Нет, плачете, сказал джентльмен. Вот, смотрите!
Он сидел в дальнем углу кареты, но теперь подвинулся, сел прямо против меня и провел широким меховым обшлагом своего пальто по моим глазам (однако не сделав мне больно), а потом показал мне следы моих слез на меху.
Ну вот! Теперь поняли, что плачете, проговорил он. Ведь так?
Да, сэр, согласилась я.
А отчего вы плачете? спросил джентльмен. Вам не хочется ехать туда?
Куда, сэр?
Куда? Да туда, куда вы едете, объяснил джентльмен.
Я очень рада, что еду, сэр, ответила я.
Ну, так пусть у вас будет радостное лицо! воскликнул джентльмен.
Он показался мне очень странным; то есть показались очень странными те немногие его черты, которые я могла разглядеть, ведь он был закутан до самого подбородка, а лицо его почти закрывала меховая шапка с широкими меховыми наушниками, застегнутыми под подбородком; но я уже успокоилась и перестала его бояться. И я сказала, что плакала, должно быть, оттого, что моя крестная умерла, а миссис Рейчел не горевала, расставаясь со мною.
К чертям миссис Рейчел! вскричал джентльмен. Чтоб ее ветром унесло верхом на помеле!
Я опять испугалась, уже не на шутку, и взглянула на него с величайшим удивлением. Но я заметила, что глаза у него добрые, хоть он и сердито бормотал что-то себе под нос, продолжая всячески поносить миссис Рейчел.
Немного погодя он распахнул свой плащ, такой широкий, что в него, казалось, можно было завернуть всю карету, и сунул руку в глубокий боковой карман.
Слушайте, что я вам скажу! начал он. Вот в эту бумагу, он показал мне аккуратно сделанный пакет, завернут кусок самого лучшего кекса, какой только можно достать за деньги сверху слой сахара в дюйм толщины точь-в-точь как жир на бараньей отбивной. А вот это маленький паштет (настоящий деликатес и на вид и на вкус); привезен из Франции. Как вы думаете, из чего он сделан? Из превосходной гусиной печенки. Вот так паштет! Теперь посмотрим, как вы все это скушаете.
Благодарю вас, сэр, ответила я, я, право же, очень благодарна вам, но, пожалуйста, не обижайтесь, все это для меня слишком жирно.
Опять сел в лужу! воскликнул джентльмен, я не поняла, что он этим хотел сказать, и выбросил оба пакета в окно.
Больше он не заговаривал со мной и только, выйдя из кареты неподалеку от Рединга, посоветовал мне быть паинькой и прилежно учиться, а на прощанье пожал мне руку. Расставшись с ним, я, признаться, почувствовала облегчение. Карета отъехала, а он остался стоять у придорожного столба. Впоследствии мне часто случалось проходить мимо этого столба, и, поравнявшись с ним, я всякий раз вспоминала своего спутника мне почему-то казалось, что я должна его встретить. Так было несколько лет; но я ни разу его не встретила и с течением времени позабыла о нем.
Когда карета остановилась, в окно заглянула очень подтянутая дама и сказала:
Мисс Донни.
Нет, сударыня, я Эстер Саммерсон.
Да, конечно, сказала дама. Мисс Донни.
Наконец я поняла, что она, представляясь мне, назвала свою фамилию, и, попросив у нее извинения за недогадливость, ответила на ее вопрос, где уложены мои вещи. Под надзором столь же подтянутой служанки вещи мои перенесли в крошечную зеленую карету, затем мы трое мисс Донни, служанка и я уселись в нее и тронулись в путь.
Мы все приготовили к вашему приезду, Эстер, сказала мисс Донни, а программу ваших занятий составили так, как пожелал ваш опекун, мистер Джарндис.
Мой как вы сказали, сударыня?
Ваш опекун, мистер Джарндис, повторила мисс Донни.
Я прямо обомлела, а мисс Донни подумала, что у меня захватило дух на морозе, и протянула мне свой флакон с нюхательной солью.
А вы знакомы с моим опекуном, мистером Джарндисом, сударыня? спросила я, наконец, после долгих колебаний.
Не лично, Эстер, ответила мисс Донни, только через посредство его лондонских поверенных, господ Кенджа и Карбоя. Мистер Кендж человек замечательный. Необычайно красноречивый. Некоторые периоды
в его речах просто великолепны!
В душе я согласилась с мисс Донни, но от смущения не решилась сказать это вслух. Не успела я опомниться, как мы доехали, и тут уж я совсем растерялась никогда не забуду, что в тот вечер все в Гринлифе (доме мисс Донни) казалось мне каким-то туманным и призрачным.
Впрочем, я быстро здесь освоилась. Вскоре я так привыкла к гринлифским порядкам, что мне стало казаться, будто я приехала сюда уже давным-давно, а моя прежняя жизнь у крестной была не действительной жизнью, но сном. Такой точности, аккуратности и педантичности, какие царили в Гринлифе, наверное, не было больше нигде на свете. Здесь все обязанности распределялись по часам, сколько их есть на циферблате, и каждую выполняли в назначенный для нее час.
Нас, двенадцать пансионерок, воспитывали две мисс Донни сестры-близнецы. Было решено, что в будущем я сама стану воспитательницей, и потому сестры Донни не только учили меня всему, что полагалось изучить в Гринлифе, но вскоре заставили помогать им в занятиях с другими девочками. Только этим и отличалась моя жизнь здесь от жизни других воспитанниц. Чем больше расширялись мои познания, тем больше уроков я давала, так что с течением времени у меня оказалось много работы, которую я очень любила, потому что, занимаясь со мной, милые девочки полюбили меня. Если, поступив к нам, новая воспитанница немного грустила и тосковала, она, право не знаю почему, непременно сближалась со мной; поэтому всех новеньких стали отдавать на мое попечение. Они говорили, что я такая ласковая; а я думала, что это они сами ласковые. Я часто вспоминала о том, как в день своего рождения решила быть, прилежной и добросердечной, не жаловаться на судьбу, стараться делать добро и, если удастся, заслужить чью-нибудь любовь, и, право же, право, готова была устыдиться, что сделала так мало, получив так много.