Потом взошла на трибуну ещё одна девочка, маленькая, в веснушках, с косами, завивавшимися на кончике в одно кольцо. Она то краснела, то бледнела и, забыв, что ей хотелось сказать, прочла басню Крылова «Волк и Журавль».
Взрослые улыбались.
Но Ваня выслушал и её. Сердце его громко стучало.
Никто из этих детей, учителей, родителей, никто не знает, что он раньше писателя-инженера догадался сделать из гвоздей и резинки заводной паровоз, что у него есть мельница.
Ваня взошёл на трибуну.
На стриженой голове его торчал огромный узел от платка, концы которого болтались, как уши легавой. Ноги едва волочили тяжёлые валенки. Глаза у Вани были большие и светлые, как лёд. Он повернулся к девочке, всё ещё стоявшей на трибуне, и протяжно, тонким голосом сказал ей:
Наоборот, я люблю технику. Наоборот, повторил он, обернувшись к тем, которые смеялись над его потешной фигуркой в платке, я очень люблю технику.
И все стихли так настойчив был его голос.
Тут показывали, продолжал он, волнуясь и растягивая слова, автомобиль с резинкой. Он везёт коробку спичек. У меня паровоз везёт два кирпича. Наоборот, я люблю технику.
Ваня снова сел на ступеньки. Писатель поднялся из-за стола, подошёл, присел рядом с Ваней и обнял его той самой рукой, на которой не хватало полпальца.
Они разговорились.
И писатель узнал, что Ване восемь лет, что, кроме паровоза и мельницы, он ещё делает разные машины и может устроить батарейку.
Ваня же от писателя ничего нового не узнал, кроме того, что палец он не топором «оттяпал», а потерял на войне с белыми. Ване стало жаль писателя, и, чтобы утешить его, он сказал:
Ничего Я очень люблю технику.
Они расстались до завтра.
Завтра утром в 14-й школе соберутся юные конструкторы со своими моделями, и Ваня должен принести туда всё, что у него есть.
Он шёл домой взволнованный, радостный, не замечая дороги. Метель стихла. Только в свете фонарей, как соль, сверкая, сыпалась сверху изморозь.
Дома Ваня поужинал щами, оставшимися от обеда, и принялся за свои модели. Надо было их осмотреть и проверить, чтобы завтра показать всем. Он устроился в кухне на скамейке. В комнате мать ему не позволяла сорить. Но и в кухне было хорошо. Под потолком горела большая, в пятьдесят свечей лампа, от плиты несло теплом, пахло сосновыми дровами. Тут же, в углу за печкой, мать синила в цинковом корыте бельё. Вода в корыте была голубая, а руки у матери красные и мокрые до локтя; когда она выжимала тяжёлую простыню, на них напрягались мускулы. Сильные, добрые руки! Ване хотелось рассказать матери о писателях, о своих моделях, о завтрашнем дне. Но мешала ему гордость. Он знал, что мать работает судомойкой в столовой на улице Карла Маркса. Так что же может она понять в технике? Отец тот другое дело. Он часто приносит Ване из депо обрубленные пружины, кусочки проволоки, дощечки, а инструмент и гвозди Ваня добывает сам.
И сейчас он держал в руках секач, которым мать обычно колет лучину, и легонько постукивал им по колёсам своего паровоза. Сделанные из железных катушек от пишущей машинки, они были прочны и красивы. Толстая резинка, натянутая на деревянную ось, придавала им страшную силу. Котёл из жестяной банки с водой был кругом запаян, и если Ваня хотел, то
паровоз мог свистнуть стоило только подогреть котёл на свече. И Ваня это сделал: зажёг огарок и подождал, пока паровоз не свистнет.
Он свистнул, и Ваня залился счастливым смехом.
Что ты балуешься? сказала мать строго.
Ваня затих и остальные модели проверил молча.
Всё было хорошо. Деревянная мельница исправно вращала крыльями, танк ползал, самолёт летал.
И Ваня, сложив модели в угол, на скамейку, теперь сидел, мечтая о завтрашнем дне и слушая всплески воды в корыте под руками матери. Казалось, далеко где-то пилят дрова. Глаза его закрывались.
Иди спать, чего сопишь носом! сказала мать.
Ваня, пошатываясь, вышел из кухни.
Между тем мать кончила синить, выжала бельё и, взглянув на ходики, висевшие на стене, увидела, что уже поздно и бельё придётся оставить до утра. Она пожалела, что насинила его, хотела снова залить водой, но, раздумав, сложила на скамейку, в тот самый угол, куда Ваня засунул свои модели. Но этого Ваня не видел. Он спал, и с лица его не сходило выражение удовольствия и гордости.
Утром его разбудил сердитый голос матери. Он увидел её у окна. Она разглядывала на свет простыню. На влажном полотне видны были большие ржавые пятна. Такие же пятна были на полотенцах, юбках и на новой рубахе отца.
A-а, пропасти на него нет с его гвоздями и железками! кричала мать. Всё бельё перепортил, окаянный! Ржавчину разве её отмоешь? Ввек не отмоешь! Давно бы сжечь все эти игрушки! Весь дом загадил!
Ваня вскочил с кровати и босиком, в одной рубашке бросился в кухню, в угол, куда вчера сложил модели. Их не было ни на лавке, ни под лавкой, ни в сенях. Чугунные дверцы плиты были открыты, и там жарко горел огонь.